О Бедном Гусаре Замолвите Слово

К ак признавался Эльдар Рязанов, «О бедном гусаре замолвите слово» — самая сложная в его фильмографии картина по правкам. Много претензий у киночиновников было к сценарию (его Рязанов писал совместно Григорием Гориным), а потом и к самой картине.

«Работа над фильмом «О бедном гусаре…» была не только проверкой профессионализма, она была экзаменом на честность, порядочность и благородство, — вспоминал режиссер. — Содержание картины перекликалось с нашей жизнью, с нашей работой. Провокации, интриги, гнусности, о которых рассказывалось в нашем сценарии, мы испытывали на себе, снимая картину. Каждая сцена, которую предстояло снимать завтра, как правило, накануне переделывалась, уточнялась, дописывалась, что тоже усиливало хаос и неразбериху на съёмочной площадке».

И к зрителем фильм шел довольно долго. Первый раз его показали по телевидению в 1981году, а второй показ случился лишь через восемь лет, в 1989 году.

Первый раз к «гусарской» теме Эльдар Александрович обратился в 1962 году, когда снял «Гусарскую балладу». Действие картины «О бедном гусаре замолвите слово» происходит примерно через 30 лет после Отечественной войны 1812 года. Память о героях и участниках сражений ещё жива, недаром Настенька, героиня фильма поёт романс, посвященный им (на стихи Марины Цветаевой «Генералам 1812-го года»). Также композитор Андрей Петров написал для фильма песни на стихи поэтов пушкинского времени Петра Вяземского и Дениса Давыдова.

По словам Эльдара Рязанова, и в «Гусарской балладе, и в «О бедном гусаре замолвите слово» он в первую очередь хотел выразить свое восхищение благородством русской армии. Режиссеру это удалось в полной мере. С экрана на нас смотрят действительно благородные, красивые, смелые люди, а те невероятно далекие события становятся даже чуть ближе. История оживает на киноэкране, забываются сухие строчки школьного учебника, и страницы войны 1812 года, а также последующих лет и событий в российской истории и жизни превращаются в запоминающиеся кинокадры с живой, человечной интонацией.

«О бедном гусаре замолвите слово» — искренний, красивый, добрый фильм о человеческом благородстве, любви, настоящих отношениях смелых и красивых людей. Ну и, конечно, как всегда у Рязанова, параллельно это очень смешная комедия, в которой собрано созвездие блистательных советских актеров. А молодая актриса Ирина Мазуркевич стала знаменитой после съемок в этой картине. «Конечно, мне очень лестно, что Эльдар Александрович выбрал на роль Настеньки именно меня, никому тогда еще не известную актрису, – вспоминает Ирина Мазуркевич. – Для пробы взяли сцену, когда Настя в тюрьме расстегивает пуговки на своей кофточке перед Мерзляевым. Когда я сыграла сцену, Рязанов закричал: «Умница, молодец! Теперь я понял, что мне не нравилось в тех актрисах, кого я пробовал на эту роль. Они расстегивали кофточку так, как будто для них это – привычное дело. А ты еще стесняешься!» Потом я спела какую-то песенку, что-то про любовь. И тогда режиссер решил, что в фильме я буду исполнять романс сама».

Олег Басилашвили второй раз работал с Эльдаром Рязановым (до этого был «Служебный роман»). И именно после съемок в «О бедном гусаре…» режиссер дал актеру слово (и даже написал расписку), что теперь обязуется снимать его во всех своих фильмах.

«О бедном гусаре замолвите слово»

«О бедном гусаре замолвите слово»

Пожалуй, в моей биографии нет более многострадальной картины, чем «О бедном гусаре замолвите слово…»

Через 19 лет после «Гусарской баллады» Рязанов вновь обращается к исторической канве в фильме «О бедном гусаре замолвите слово…» Ему все ближе жанр трагикомедии.

Между двумя «гусарскими» фильмами есть немалое сходство. Обе картины – о патриотизме. И в том и в другом показано благородство русской армии. В «Балладе» воспевается воинское мужество, в «Бедном гусаре» – гражданская доблесть. Но «Гусарская баллада» – героическая музыкальная комедия с благополучным концом, а «Бедный гусар» – трагикомедия. Водевиль вдруг превращается в драму, заканчивается смертью одного героя и ссылкой другого.

Кадр из фильма «О бедном гусаре замолвите слово»

Сценарий «О бедном гусаре» писался не с Брагинским, а с новым соавтором – Григорием Гориным, драматургом, рассказчиком и юмористом. Его пьесы «Забыть Герострата», «Тиль», «Самый правдивый» ставились с успехом во многих театрах. У Горина уже был опыт совместной работы с Аркановым, как и у Рязанова с Брагинским, так что альянс оказался успешным.

Рязанова привлекал пушкинский период истории России и вообще XIX век. В то время самые благородные характеры существовали на фоне отпетых подлецов. Третье отделение, возглавляемое Бенкендорфом, вело наблюдение за всеми самостоятельно мыслящими, а значит неблагонадежными людьми.

«…Если помните, Герцен, Огарев и их друзья были сосланы не за то, что создали «тайное общество», а за то только, что могли бы его создать. Вдумайтесь в формулировку: не создали, но могли бы создать! Так сказать, теоретически! Обречь на тюрьмы и ссылки молодых, пылких юношей, которые ничего не сделали против правительства, а лишь возмущались в своей узкой компании несправедливостью, – вещь естественная для царского правительства России. (И для последующих правительств – тоже!)»[37]

Рязанов часто думал о том, как Достоевского с петрашевцами 16 ноября 1849 года приговорили к расстрелу и отменили приговор в последнюю минуту, когда уже был зачитан первоначальный приговор о смертной казни. Эпизод с имитацией казни, конечно, в преломленном виде, отразился в «Сценарии». Но Рязанов не хотел снимать трагедию в чистом виде. И они с Гориным решили написать сценарий так, чтобы «было в одно и то же время озорно и страшно, весело и трагично, бесшабашно и горько. Мы только потом поняли, что взяли старт там, где по традиции финиширует русский водевиль. Ведь, если вдуматься, все персонажи нашего сочинения заимствованы, по сути, именно из водевиля. Здесь и провинциальный трагик, и его дочь-дебютантка, и молодой оболтус-гусар, и зловещий негодяй, и плут слуга, и благородный полковник. Эти персонажи – почти маски, кочующие из одной веселой пьесы в другую. Но только там, где обычно водевиль благополучно кончается, мы начали свой рассказ и повели его совсем в другую сторону».

Соавторы решили рассказать о двух сторонах медали, двух торонах русской жизни: разудалой, гусарской, жизнерадостной и жандармской, темной и страшной. Так смешались два жанра.

Сюжет начинается с того, что в город Губернске расквартировались гусары, приведя в восторг дам и смутив мужей. Вскоре неизвестный «верный человек» прислал «сообщение» самому государю. В доносе говорилось, что «пятеро гусар… не одобряли существующие порядки, порицали действия государя и так саркастически выражались о нем самом и его матушке, что по оскорбительности получается просто неслыханная картина…» Из-за пьяной гусарской болтовни в Губернск отряжается чиновник по особым поручениям Мерзляев (в блестящем исполнении Олега Басилашвили).

Благонадежность гусар Мерзляев решает проверить на расстреле псевдобунтовщика, провинциального актера Бубенцова. Пистолеты заряжены холостыми патронами. Гусар, который откажется выстрелить в бунтовщика, следовательно, сам неверен государю и Отечеству. Но служака-полковник восстает против такого плана и пытается разрушить интриги жандарма-любителя.

Молодой гусар Плетнев, влюбленный в дочь Бубенцова Настеньку (Ирина Мазуркевич), отпускает на свободу мнимого бунтовщика, не подозревая, что он актер. Глуповатый, но благородный Плетнев верит в прекрасные фразы, которыми Бубенцов его провоцирует.

Но игра Мерзляева становится противна и самому Бубенцову. Когда Мерзляев отдает ему заряженный пистолет и предлагает покончить с собой, чтобы снять грех с гусар, он направляет себе в сердце пистолетное дуло и спускает курок. Он не знает в этот момент, каким патроном заряжено оружие – холостым или настоящим. Не выдержав напряжения, он умирает от разрыва сердца.

В чем же для нас с Гориным современность нашего фильма? О чем наша картина? В первую очередь – о выборе, который рано или поздно должен сделать каждый мыслящий человек в собственной жизни. О выборе между выгодным и честным, между безопасным и благородным, между бессовестным и нравственным. Чудовищная проверка, затеянная авантюристом Мерзляевым, ставит всех персонажей фильма перед этим выбором.

Волнительный процесс съемок

Фильм делался для телевидения, но оператор Владимир Нахабцев и художник Александр Борисов решили, что съемки будут масштабными – с массовками, кавалерией, декорациями и костюмами. Невероятность сюжета должна была искупаться достоверностью съемки, воссозданием живой среды.

Олег Басилашвили, Георгий Бурков, Валентин Гафт и Зиновий Гердт были выбраны Рязановым для съемок еще во время сочинения сценария. Кандидатура Евгения Леонова на роль Бубенцова возникла в самом начале подготовительного периода. Искали в основном молодых исполнителей – Настеньку и Плетнева. После долгих поисков и кинопроб группа утвердила Ирину Мазуркевич из ленинградского театра имени Ленсовета и Станислава Садальского, работавшего тогда в московском «Современнике».

Молоденькая актриса Бубенцова в сценарии все время мучается, страдает за папеньку и является покорной жертвой сладострастных поползновений Мерзляева. Ирина Мазуркевич сделала Настеньку более лукавой и решительной.

«…В роли был один пикантный момент, на котором «спотыкались» другие кандидатки. В сцене с Мерзляевым в тюрьме Настя, чтобы спасти отца, готова на все, даже на потерю девической чести. Пытаясь понять истинные намерения Мерзляева, играющего с ней, как кот с мышкой, она то расстегивает пуговки своего платья, то лихорадочно застегивает их опять. Так вот, некоторые претендентки расстегивали пуговки так, что становилось ясно: это занятие для них довольно привычно. Сохранить в такой скользкой сцене чистоту, непосредственность и наивность удалось только Мазуркевич»[38].

Молодой Станислав Садальский был очень импульсивен, быстро и легко возбудим. Таких называют артистами первого дубля. Темпераментному артисту с прекрасной интуицией требовался хороший режиссер. И в руках Рязанова он был мягкой глиной.

Евгений Леонов-Бубенцов очень точно показал, как в Бубенцове уживается человеческое и актерское. Войдя в роль бунтовщика, «карбонария», Бубенцов вдруг сам начинает верить в свою игру, актерская личина становится его настоящим лицом.

В сценарии Рязанов с Гориным придумали условный прием, напоминающий современные интервью: исполнители, глядя в объектив, рассказывают о том, что случилось с ними впоследствии, за пределами фильма. Многие из них сообщают, не только как сложилась их будущая жизнь, но и как они погибли. Прощальные интервью снимались на фоне уходящего из города полка. Гусары покидают город, а в это время зритель узнает, что приключилось с героями в дальнейшем. Рассказ Бубенцова не стали снимать – он погибал на глазах зрителя.

Плетнев рассказывал о себе: «За сочувствие к заговорщику и нарушение воинской дисциплины был сослан на Кавказ. Потом отставка. Растил детей. В Плетневке с тоски стал читать. Оказалось, увлекательное занятие. Путешествовал по заграницам. В Италии не сдержался, примкнул к гарибальдийцам. В схватке погиб. Итальянцы меня уважали, похоронили около Рима с почестями…» Говорил Садальский в солдатской форме пехотинца, подчеркивающей его жалкий вид, особенно после красот гусарского мундира, в глазах его стояли слезы, а потом его увозила жандармская бричка. Но перед этим гусары, проезжая мимо разжалованного товарища, салютуют ему.

Но вот лента отснята и готова к выпуску на экран. Но этому предшествовали долгие мучения Рязанова, пытавшегося пробить ее сценарий. На материале николаевской России легко просматривались провокации и репрессии сталинских времен, что в те годы было запрещено. Рязанов носил сценарий от чиновника к чиновнику, а ответа – выйдет фильм или нет – так и не получал. Наконец он отнес сценарий А. В. Богомолову, главному редактору Кинокомитета. Через неделю Богомолов сообщил, что фильм не нужен – картин «на историческом материале» уже много.

В сердцах Рязанов забрал сценарий и сказал Богомолову: «Сценарии о чести и совести вам действительно не нужны, их у вас навалом!» И отнес сценарий С. Г. Лапину на телевидение. Лапин был образованным, тонким и умным человеком, но по долгу службы не пропускал ничего, что могло бы стоить ему высокого поста. Он обещал прочитать сценарий, но в семье у него случилось ужасное несчастье – в неисправном лифте погибла дочь. После этого Рязанов уже не решался его беспокоить и считал, что «Гусара» никогда не увидит зритель. Но фильм все же разрешили – его должно было ставить творческое объединение «Экран».

«О бедном гусаре замолвите слово». Афиша

Но фильм находился под неусыпным надзором. Поправки и замечания сыпались регулярно, во время подготовительного периода картину дважды закрывали. Чиновники из Госкино систематически «сигнализировали» в разные высокие инстанции – почему телевидение ставит то, что отвергло Госкино по идеологическим соображениям? Учреждения были конкурирующими, и в их битве доставалось и фильму.

В конце декабря 1979 года сценарий был закончен, а 28 декабря начались военные действия в Афганистане. Встал вопрос о закрытии «Гусара» – из-за того, что в картине очернено Третье отделение!

«…Господи! Думал ли Бенкендорф, что через сто с лишним лет его честь будут защищать коммунисты, руководители советского телевидения, активные «строители социалистической России»!

Конечно, забота о «третьем отделении» была понятна: руководители «Экрана» до смерти боялись огорчить ведомство, расположенное на площади Дзержинского. Они не понимали, что, ставя знак равенства между «третьим отделением» времен царизма и нынешней госбезопасностью, они выдавали себя с головой. Они, конечно, угадали наши намерения и стремились, обеляя николаевскую жандармерию, вступиться тем самым за КГБ»[39].

Перед Гориным и Рязановым встала задача – либо обелить в сценарии жандармское «Третье отделение», либо найти какой-то хитрый выход, чтобы сюжетная интрига двигалась, но «тайная канцелярия» как бы была ни при чем. Министр телевидения Сергей Георгиевич Лапин сказал Рязанову: «Обстановка сейчас не для комедий, международная обстановка осложнилась. В Афганистане идет война. Зачем нам в военное время фильм о том, как жандармы проверяют армию?» Надо было либо все бросать, либо выбрать меньшее из зол. И соавторы решили сделать Мерзляева штатским, не профессиональным блюстителам порядка, а любителя, стукача по вдохновению. Мерзляеву присвоили графский титул, чин действительного тайного советника и должность «чиновника по особым поручениям». Тайного осведомителя Третьего отделения, платного агента Артюхова, которого играл Бурков, сделали личным камердинером графа. По новому сценарию он занимается провокациями лишь потому, что ему обещана «вольная». В «заточении» Бубенцов в первоначальном варианте декламирует Лермонтова «Прощай, немытая Россия», в переработанном сценарии – «Сижу за решеткой в темнице сырой».

После всех этих мучительных переделок Рязанову сообщили, что фильм все-таки закрывают. Но Рязанов не сдавался, продолжал обивать пороги – и картину вернули в производство.

«…Обсуждений, пока писался сценарий и снималась картина, было немало. На каждом из них мы несли потери, теряли реплики, сцены, ситуации, вещь выхолащивалась, становилась более аморфной, беззубой, упрощенной. Ни на одном из обсуждений мы ничего не приобрели, мы только проигрывали. Война велась с неизменным нашим поражением. У нас оставалось только одно право, к которому, в конце концов, и свелась вся эта длинная битва с телевидением, – право довести картину до конца. Мы отдавали многое, лишь бы уцелела картина. Теперь нас, конечно, легко осуждать… Картина ухудшалась на глазах, но все равно для руководителей телевидения она оставалась персоной «нон грата»…»[40]

После первого просмотра чиновниками в ноябре 1980 года придрались к трагическому финалу. Актер Бубенцов, по их мнению, не должен умирать. Тогда Рязанову удалось отстоять концовку. Премьера была назначена на 1 января. В ленте осталось немало едких реплик, многие сцены вызывали ассоциации с современностью. Все плохое, казалось, осталось позади. Но оказалось, что без ведома Рязанова за несколько дней до премьеры на телевидении из ленты все же вырезали несколько эпизодов, в том числе смерть Бубенцова. Зрителю в результате купюры становилось неясным, умер ли Бубенцов.

Фильм показали в неуместное время – 1 января люди ждут новогодние комедии в духе «Иронии судьбы». Массовые зрители «Гусара» практически не заметили, за исключением небольшой части интеллигенции. Были прекрасные отзывы, письма, телеграммы, звонки с восторгами и благодарностью, добрые отклики Булата Окуджавы, Людмилы Петрушевской, Бориса Васильева, Станислава Рассадина, Игоря Ильинского, Андрея Вознесенского. Газеты практически промолчали.

Министр телевидения СССР С. Г. Лапин

Рязанов и Горин надеялись на повторный показ. Но фильм лег на полку на долгие годы. Как намекнули Рязанову, фильм в свое время не понравился Андропову, который тогда возглавлял КГБ. Но Андропова сменил Черненко, а ситуация не изменилась. По словам Рязанова, «у нас в стране заклятия, как правило, переживают того, кто их произнес. Сколько я знаю случаев в нашей истории, когда фильм или книгу, запрещенные каким-либо руководителем, продолжали скрывать от народа, несмотря на то, что запрещающий давно был снят с работы, доживал свои дни в безвестности или же умер и забыт. Однако их запреты неукоснительно действовали. На кладбище неизданных книг, не выпущенных спектаклей, не пошедших фильмов становилось все более тесно…»

Но наступило все-таки другое время. 4 января 1986 года фильм «О бедном гусаре замолвите слово…» показали по телевидению по первой программе, без каких бы то ни было хлопот Рязанова. Пять лет фильм пролежал на полке…

Книги онлайн

. . . все ваши любимые книги онлайн

«О бедном гусаре замолвите слово»

Григорий Горин О бедном гусаре замолвите слово Киноповесть, написанная совместно с Эльдаром Рязановым

Первая серия

«Это произошло лет сто, а может, и двести назад, так что очевидцев, скорее всего, не осталось… Поэтому никто не сможет упрекнуть нас в недостоверности» – эти слова принадлежали режиссеру, который на ходу давал интервью.

На съемочной площадке, как говорится, «смешались в кучу кони, люди»: шла подготовка к съемкам костюмного фильма. Гример наклеивал актеру лихие гусарские усы. Костюмеры наряжали массовку в одежду горожан давно ушедшего времени. Консультант показывал, как гусары поили из кивера коней. На площадке, окруженный лошадьми, осветительными приборами, тонвагенами и лихтвагенами, стоял вертолет. К нему, заканчивая интервью, направлялся режиссер.

«История, которую мы хотим показать, не опирается на подлинные исторические факты. Она настолько недостоверна, что в нее нельзя не поверить».

Взревели винты. Вздыбились лошади. Гусары схватились за кивера, не давая порывам ветра унести их. Вертолет взмыл в воздух… Остались позади залитые солнцем белые кварталы новостроек. Вертолет пролетал над великолепными пейзажами: реки, перелески, озера, поля. Полилась ностальгическая русская мелодия. Она как бы уводила нас из сегодняшних дней в давно минувшие. И вот перед нашим взором возникли снятые с высоты птичьего полета старинные дворцы, парки и замки. Кусково и Петродворец, Архангельское и Павловск, Марфино и Царское Село.

Продолжает звучать г о л о с з а к а д р о м:

«Эта история приключилась в то замечательное время, когда мужчины владели шпагой лучше, чем грамотой, и шли бесстрашно не только в бой, но и под венец; когда женщины умели ценить бескорыстную любовь и вознаграждали ее приданым; когда наряды были такими красивыми, а фигуры такими стройными, что первое было не стыдно надевать на второе.

Это было время, когда царь обожал свой народ, а народ платил ему тем же и еще многим другим.

Это было время, когда лучшие умы России мыслили, но молчали, поскольку им затыкали рты, а худшие говорили, хотя, между прочим, могли бы и помолчать…

Впрочем, может быть, все было и не совсем так. Если вдуматься, эта история – сказка, слегка приукрашенная правдой, если не вдумываться, – тем более…».

По проселочной дороге ехала снятая с вертолета черная карета, запряженная четверкой. Ее сопровождали два конных жандарма.

Г о л о с з а к а д р о м:

«Извините, что мы начинаем нашу комедию с эпизода, несколько непривычного для веселого жанра. Дело в том, что узника, которого везут в этой карете, решили отправить на тот свет».

Из остановившейся кареты двое жандармов вывели человека со связанными руками и черной повязкой на глазах. Жертва, как и полагалось для столь торжественного случая, была одета весьма эффектно: белая батистовая рубашка с кружевной оторочкой, распахнутая на груди, черные бархатные штаны и до блеска начищенные тюремным надзирателем сапоги.

Приговоренного подвели к крутому обрыву над рекой, на другом берегу которой в дымке утреннего тумана вырисовывался силуэт спящего русского городка…

Поручик приказал пятерым солдатам занять места, а священник подошел к приговоренному с протянутым для последнего поцелуя крестом. Однако смертник демонстративно отвернулся в сторону, и священник безучастно убрал крест себе за пазуху.

За всей этой церемонией наблюдал всадник – зловещая фигура в черном плаще.

Г о л о с з а к а д р о м:

«Разрешите представить вам одного из главных и активно действующих лиц. Для людей несведущих поясним: он одет в форму офицера третьего отделения. И в данном случае форма, как говорится, соответствует содержанию. Фамилия ему – Мерзляев».

– Наряд! – громко скомандовал поручик. – Ружья в изготовку! В преступника-бунтовщика, изменника царю, вере и отечеству, це-е-льсь!

Солдаты послушно подняли ружья, навели на жертву.

– Палачи! Сатрапы! Душители свободы! – гневно воскликнул приговоренный и тряхнул благородной головой.

Один из солдат дрогнул и опустил ружье.

– Степанов! – испуганно зашипел поручик. – Подними ружье, сукин сын.

– Не могу, – тихо сказал солдат. – Ваше благородие, это же свой… русский.

– Какой он тебе «свой»?! – снова зашипел поручик. – Сам под пулю захотел?

– Пускай! – вздохнул солдат и бросил ружье на землю. – Не могу!

– Из какой роты этот гуманист? – ласково спросил Мерзляев и сделал знак жандармам.

– Из пятой! – буркнул поручик и опустил голову.

Жандармы подошли к Степанову, привычным движением надели на него кандалы и отвели в черный экипаж.

– Продолжайте! – мягко попросил Мерзляев.

– Господин штабс-капитан, – нерешительно обратился к Мерзляеву поручик. – А может, сами скомандуете? Вам такие дела сподручней…

– Голубчик, – дружелюбно сказал Мерзляев, – кабы расстреливали офицера, ну, скажем, вас, я бы скомандовал. А с этим субъектом, думаю, вы и сами справитесь.

Поручик заскрипел зубами, сжал кулаки и вдруг остервенело крикнул: «Солдаты! Пли. » Грохнул залп. Расстреливаемый вскрикнул, пошатнулся и, став расстрелянным, скатился с обрыва.

– И все дела, – спокойно сказал Мерзляев. – Спасибо, братцы!

– По коням! – заорал поручик, и солдаты, стараясь не глядеть в глаза друг другу, быстро вскочили на коней и ускакали прочь.

Священник перекрестился, поднял полы рясы и тоже поспешно удалился.

Мерзляев тронул поводья, медленно подъехал к обрыву, глянул вниз. Убиенный лежал у края воды, широко раскинув руки…

– Вставай, карбонарий хренов! – брезгливо крикнул Мерзляев.

Расстрелянный ожил, стянул с глаз повязку, резко вскочил, но вдруг застонал, схватившись за колено.

– Ногу подвернул, ваше благородие, – пожаловался он.

– Сегодня плохо работал, Артюхов! – сказал Мерзляев. – Кричал ненатурально. Жестикулировал скверно… Надрался, небось, с вечера мошенник?

– Как можно, ваше благородие? – бормотал Артюхов, влезая по склону вверх. – Я перед работой – ни-ни… Никогда! Обрыв уж больно крутой… Нешто можно – живого человека на таком месте расстреливать?

– Пошевеливайся! – недовольно приказал Мерзляев. – Нам в соседний полк еще поспеть надо! – И добавил, обращаясь к жандарму: – Помоги-ка ему!

Затем Мерзляев тронул поводья и поскакал в направлении города.

– Прибавить бы за сегодняшнее дело, ваше благородие! – прокричал ему вслед Артюхов. – Кувыркаться-то сколько пришлось… Это уж, ей-богу, не расстрел, а мука!

– Почем вам платят? – спросил жандарм, помогая прихрамывающему Артюхову.

– Да ерунду… Тридцать гривен за расстрел. А сейчас пучок лука – пятак. У меня семья…

– Все-таки тридцать гривен – и ни за что…

– «Ни за что»? – возмутился Артюхов. – Да ты встань на мое место… Кричишь им всякие благородные слова в темноте, а у самого сердце екает. Вдруг какому обормоту пулю настоящую положили…

– Слушайте, а на кой всю эту камедь придумали? – спросил жандарм.

– Пентюх ты, Никита. – В голосе Артюхова прозвучала покровительственная нотка. – Государственное дело делаем! На мне люди проверяются: кто – за, а кто – против…

– А вешать вас не пробовали? – поинтересовался жандарм.

– Чего? – изумился Артюхов. – Ну, ты скажешь! Там же холостую петлю не сделаешь.

– Для вас и настоящей не жалко, – сказал жандарм. Но, увидев перекошенное лицо Артюхова, испуганно добавил: – Извините, господин тайный агент, шутю…

По селу бегут мальчишки, Девки, бабы, ребятишки, — Словно стая саранчи. В трубы дуют трубачи! Туру-рум!Ту-ру-рум! Ту-ру-рум! Раздаются тары-бары: «К нам приехали гусары! Все красавцы усачи! В трубы дуют трубачи!» Туру-рум! Ту-ру-рум! Ту-ру-рум!

Под эту лихую песенку в город Губернск вступал гусарский полк.

Перед полком шагал военный оркестр во главе с капельмейстером, наяривая залихватский марш. Впереди на лихом белом коне гарцевал бравый старый полковник, лет эдак аж тридцати восьми. За ним, под звонкий цокот копыт, выплывали ослепительные майоры, волшебные штабс-капитаны, неотразимые поручики, восхитительные корнеты… Зеленые кивера с оранжевыми султанами, малиновые доломаны, расшитые золотом, серебряные ментики с меховой опушкой, атласно-голубые попоны под кавалерийскими седлами, в которых упруго размещались белоснежные панталоны с вшитыми в нужное место заячьими лапками, – одним словом, в город въехало все, что устрашало врагов и пленяло женщин.

А женщины города Губернска были не робкого десятка и шли навстречу опасности грудью вперед. На балконах, в распахнутых окнах домов, в витринах лавок и в оживленной толпе мелькали очаровательные локоны, манящие улыбки, завлекательные глазки и соблазнительные ножки – одним словом, все, что вдохновляет военных на штурм. Эту радостную картину не могли омрачить даже постные лица мужей, которые чувствовали себя ненужными на этом празднике жизни.

На углу главной улицы стояла черная запыленная карета, обляпанная грязью, из которой выглядывала физиономия Мерзляева, светившаяся патриотической улыбкой.

– Орлы ребята! – с гордостью обратился Мерзляев к сидевшему в той же карете Артюхову, но, когда тот попытался высунуться в окно, Мерзляев резко осадил его:

– Куда! Болван! Ты свою рожу не афишируй…

Полк продолжал торжественное шествие по городским улицам. Когда гусары поравнялись с зоологической лавкой, в ее витрине показался ликующий хозяин с ликующими чадами и домочадцами. Каждый из стоявших держал клетки с попугаями.

– Нашему доблестному гусарскому воинству – у-ра-а! – закричал хозяин лавки и сделал знак домочадцам.

– Ур-ра! – закричали домочадцы.

Хозяин подмигнул попугаям и даже чуть присвистнул: «Фьють».

– У-ра! – один за другим закричали попугаи…

В заведении мадам Жозефины, несмотря на середину дня, ощущалось раннее утро: полуодетые, невыспавшиеся барышни причесывались, зевали, пили чай, слонялись из угла в угол.

Появилась взволнованная мадам Жозефина – элегантная француженка лет сорока.

– Мадемуазель! Большой радость. Темпераментный гусар вошел в город… Каникулы кончатся. Будет много работи… Требь ян! Требь ян!

Барышни вяло отреагировали.

– Тебе-то «требь ян», – проворчала одна из барышень, – а нам отдувайся…

– В деревню хотела отпроситься, – сказала девица по имени Жужу, – теперь, стерва, не пустит…

Барышни выползли на балкон.

– Все радуется, – потребовала Жозефина. – Общий виват!

– Виват! – вразнобой заорали барышни.

Гусары при виде жриц любви все как один повернули головы и сделали равнение на балкон. Галантный полковник отдал честь. Один из гусаров, Алексей Плетнев, пришел в радостное возбуждение, конь под ним совершил подлинный цирковой трюк: переступая ногами, почти танцуя, он вынес всадника к балкону, а потом, шаркнув копытом, сделал поклон.

Девушки взвизгнули от радости и зааплодировали.

Во дворе городского театра шла погрузка на подводы и фуры театральных декораций: передвижная драматическая труппа покидала Губернск в унылом состоянии. Выносили и складывали в ящики костюмы, реквизит, личные вещи.

Трагик Бубенцов влез на повозку и простер руки в направлении города.

– О Губернск непросвещенный! – заорал он. – О кладбище талантов! О скопище малограмотных плебеев… О… О… – Трагик на секунду задумался и затем спокойно закончил проклятие: – Чтоб вы все сдохли… Трогай, дочка, – добавил он, обращаясь к молодой девушке, сидящей на козлах. – Федор, открывай ворота!

Караван тронулся. Федор, один из артистов труппы, распахнул ворота, и сразу во двор ворвался грохот военного марша. В проеме ворот показались гусары.

– Стой, дочка! – заорал он через секунду. – Остаемся! Что у нас в репертуаре из жизни офицеров?

– Отелло, что ли, – неуверенно сказал один из актеров.

– Годится, – одобрил Бубенцов. – Злободневная вещица: красотка вышла за генерала. Роли расходятся? – Он деловито оглядел труппу. – Отелло – я, Кассио – Марк, так… Яго – Федор. Вылитый Яго! Анна, ты сыграешь Эмилию, а ты, дочка, – Дездемону.

– Что вы, папенька! – побледнела Настенька. – Я же роли не знаю…

– Суфлер знает, – успокоил Бубенцов.

– Но ведь страшно… Господа офицеры… Как перед ними играть?

– Громко! – подытожил Бубенцов.

На центральной площади, возле здания городского театра, цвет Губернска готовился к встрече доблестного воинства. Держа в руках поднос с хлебом-солью, впереди всех стоял породистый губернатор с еще более породистой губернаторшей. Позади них толпилось менее породистое дворянство, духовенство и чиновничество…

Полк, продолжая свое победное вступление в город, появился на центральной площади, и вдруг случилось непредвиденное: прямо перед носом колонны через улицу, усыпанную цветами, пробежала отвратительная черная кошка.

Оркестр встал как вкопанный. Музыка сбилась и смолкла. Полк замер. Толпа затаила дыхание.

Торжественная процессия, во главе с губернатором и хлебом-солью, тоже остановилась.

Возникла неловкая пауза. Хозяева города и гости стояли друг против друга, не смея сделать рокового шага.

На мужественном, покрытом боевыми шрамами лице полковника Покровского мелькнуло секундное колебание. Но затем он трижды плюнул через левое плечо, вздыбил коня, выхватил клинок и скомандовал:

И на полном скаку первым пересек воображаемую опасную черту.

Полк ответил громогласным «ур-ра!» и поскакал за бесстрашным командиром. Оркестр вновь грянул марш.

Счастливая толпа завопила «виват!», в воздух полетели чепчики и другие части туалета…

Вечером театр города Губернска был и впрямь переполнен: офицеры пришли посмотреть на местных барышень и дам, а дамы и барышни пришли показать себя офицерам. В этой напряженной обстановке актерам было довольно трудно привлечь внимание к себе, поэтому они играли громче, чем обычно. За ходом спектакля следили лишь обреченные мужья города Губернска, тем более что на сцене бушевали страсти ревнивого венецианского мавра, заподозрившего свою жену в любовной связи с офицером, что делало трагедию как никогда актуальной…

Трагик Афанасий Бубенцов, вымазанный сажей, сверкая белками глаз, с помощью суфлера обвинял в неверности Дездемону, которую изображала его родная дочь Настенька.

– Сегодня я схватил ужасный насморк! – подавал текст суфлер, и Бубенцов, как громогласное эхо, оповещал об этом весь зал. – Как надоел! Подай мне твой платок!

– Вот он, – нежно сказала Настенька, услышав шепот суфлера.

– Нет! Тот, что подарил тебе я, – попугайствовал Бубенцов.

– Нет?! – саркастически усмехнулся мавр.

– Нет, – простодушно ответила Дездемона.

В этот драматический диалог неожиданно ворвался звук хлопнувшей двери – в зал вошел корнет Алексей Плетнев. (Поскольку он является героем нашего повествования, опишем его подробней, тем более что часть публики оглянулась и смотрит на него… Он молод, высок, строен. На его румяном лице, как два кинжала, торчат задиристые усы. Неправильные черты лица, нос картошкой, растопыренные уши не давали повода считать его красавцем, но он был хорош собой, черт бы его побрал!)

Ничуть не смутившись, корнет окинул хозяйским взглядом весь женский личный состав, пришел в восторг, послал несколько воздушных поцелуев в разных направлениях и стал пробираться к своему креслу, наступая на чьи-то ноги, ежесекундно громко выкрикивая «пардон!».

– Кто этот невежа? – спросил губернатор у сидевшего рядом командира полка. – Всего лишь корнет, а позволяет себе…

– Плетнев! Лешка! – В грубоватом голосе полковника послышалась гордая отцовская нотка. – Стервец. Герой! А в корнеты разжалован за дуэль.

– Дуэль была из-за женщины? – игриво спросила губернаторша.

– Разумеется, сударыня, – ответил полковник. – Из-за двух!

Жена губернатора посмотрела на Плетнева, потом перевела взгляд на мужа, вздохнула и грустно стала смотреть на сцену, где шла своя трагедия.

Дездемона секретничала с Эмилией. Суфлер подсказывал тему для беседы и той и другой…

«Д е з д е м о н а. Неужели в самом деле есть женщины, способные мужей обманывать так низко?

Э м и л и я. Без сомненья, немало их…

Д е з д е м о н а. А ты так поступить решилась бы? Когда б тебе давали хоть целый мир?

Э м и л и я. А вы бы разве нет?

Д е з д е м о н а. Нет! Никогда! Клянусь небесным светом!»

В голосе Настеньки Бубенцовой прозвучал пафос добродетели. Губернские мужья бешено зааплодировали, одобряя эту целомудренную программу. Один из мужей даже вскочил и закричал: «Браво! Молодец, Дездемона!» В ту же секунду молодой гусар (в полку его прозвали Симпомпончик) привычным жестом сует записку его жене, та таким же привычным жестом сунула записку за корсаж… Муж уселся и высокомерно покосился на Симпомпончика – тот с подчеркнутым равнодушием смотрел на сцену.

Плетнев восхищенно уставился на Дездемону.

– Экий розанчик! – громко воскликнул он и ткнул локтем своего соседа, которым оказался штабс-капитан Мерзляев, одетый во фрак. – И давно она здесь?

– С начала пьесы, – пожав плечами, ответил тот.

– А я, дурак, опоздал! Хороша! Верно?

– Обворожительна! – согласился Мерзляев. – Шарман! Очень пикантна. В ней есть что-то такое… – И Мерзляев, наклонившись к уху корнета, шепнул: – Думаю после спектакля рискнуть…

– Тут либо думать, либо рисковать! – решительно сказал Плетнев, поднялся и пошел по ряду, вновь наступая на чьи-то ноги и прося пардону…

Когда через несколько минут Настя Бубенцова временно покинула сцену, она наткнулась в кулисах на усатого верзилу с букетом цветов.

– Сударыня, разрешите представиться: корнет Плетнев! Очарован вами и, чувствуя прилив в душе…

– Извините, мне некогда! – сухо сказала Настенька и прошмыгнула в костюмерную комнату. Тут же без стука туда вошел корнет.

– …и, чувствуя прилив в душе, – продолжал он начатую фразу, – почту за честь пригласить вас сегодня на ужин…

– Мне надо переодеться! – взмолилась Настенька.

– Ни в коем случае! Вы в этом платье… ну просто нимфа, – сказал Плетнев и уселся на стул.

– Пошел вон! – разгневалась Настенька и, увидев, что корнет не трогается с места, схватила рубашку и выбежала из костюмерной.

Через секунду, в одной ночной сорочке, она сидела на сцене в спальной комнате венецианского дворца, где по сюжету должна была состояться знаменитая сцена удушения…

– Кто здесь? Отелло, ты? – подсказал суфлер. И Настенька повторила этот вопрос, вложив в него всю необходимую гамму чувств.

– Я, Дездемона, – не стал отпираться появившийся Отелло.

– Что ж не идешь ложиться ты, мой друг? – Настенька протянула мавру зовущие трепетные руки… и обомлела. В суфлерской будке вместо старичка суфлера появилась усатая румяная рожа.

– Молилась ли ты на ночь, Дездемона? – поинтересовался мавр.

Настенька молчала, не в силах оторвать изумленного взгляда от суфлерской будки.

– Сударыня! – страстно сказал Плетнев. – Если вы верите в любовь с первого взгляда, она – перед вами!

– Вы с ума сошли! – прошептала Настенька.

– Не спорю, – согласился Плетнев. – И счастлив этим!

– Молилась ли ты на ночь, Дездемона? – повысил голос Отелло.

– Уйдите! – свирепо зашипела Настя корнету. – Я текста не знаю…

– Слушай, Дездемона, в конце концов: молилась или нет? – перешел на прозу Отелло и, перехватив полный ужаса взгляд партнерши, глянул в суфлерскую будку.

Плетнев приветливо помахал оторопевшему мавру рукой: «Миль пардон, господин арап, буквально несколько слов, антр ну!» – И снова обратился к даме сердца:

– Сударыня, один ваш взгляд – и карета ждет у театра.

Зал, почувствовав некоторую заминку на сцене, впервые заинтересовался представлением. Воцарилась зловещая пауза. Актеры не знали, что делать.

– Дездемона! – вдруг закричал находчивый Бубенцов и, к изумлению всего зала, снял с ноги туфлю и запустил ею в суфлерскую будку. – Там – мышь! Там – мышь! – объяснил он свой странный поступок партнерше.

Туфля в ту же секунду, подобно бумерангу, вылетела обратно и угодила мавру в физиономию.

– Ах так! – взбесился мавр. – Ну, скотина, я тебе покажу! – Он подскочил к суфлерской будке и стал пинать невидимого залу Плетнева.

Публика зашумела, почувствовав, что трагедия развивается по новому, не предвиденному сюжету.

– Кого это он там? – простодушно поинтересовался Симпомпончик у мужа.

– Это гипербола, – снисходительно пояснил муж. – Неужели неясно?!

– Я понял, что гипербола, но ногами-то зачем?

Защищаясь от ударов, Плетнев дернул разъяренного мавра за ногу, отчего тот грохнулся на пол.

– Папочка! Ты ушибся! – закричала Дездемона своему чернокожему мужу, тем самым совершенно сбив с толку зал.

– То есть как «папочка»? – изумился губернатор. – Она – его жена!

– Это безобразие! Что вытворяют эти комедианты! – воскликнула жена губернатора, поднялась и демонстративно направилась к выходу.

– Терпенью моему пришел конец! Сейчас за все получишь ты, подлец! – неожиданно в рифму продекламировал трагик и, схватив со стены, висевший среди прочего оружия, лук, выпустил стрелу в направлении суфлерской будки.

Тут же раздался истошный женский визг: стрела угодила губернаторше в место, которое она только что оторвала от стула…

Коридор тюрьмы города Губернска. По коридорам хозяйским шагом двигался штабс-капитан Мерзляев. Конвоиры при виде офицера из Петербурга вытягивались во фронт.

Г о л о с з а к а д р о м:

«Разные профессии встречаются на свете. Профессией господина Мерзляева было наблюдать, надзирать, присматривать – одним словом, блюсти. Этому трудному, благородному делу он посвятил себя без остатка. Он служил не за страх и не за совесть, поскольку он не имел ни того, ни другого. Просто он любил это дело… Вот и сейчас, несмотря на раннее время, он исполнял свой патриотический долг. Исполнял его он в помещении тюрьмы, а именно в кабинете начальника этого общедоступного заведения».

Мерзляев открыл дверь кабинета. В кабинете на письменном столе стояли четыре клетки с попугаями, а в двух шагах от стола дрожал бледный от страха хозяин зоологической лавки.

Это интересно:  Гормональный Сбой у Женщин

– Извините, господин Перцовский, – сказал Мерзляев, усаживаясь за стол. – Все время отвлекают…

– Понятно, – подобострастно засуетился хозяин лавки. – Такой начальник из… столицы. Столько дел… Ни минуты покоя.

– Я рад, господин Перцовский, что вы меня пожалели, – усмехнулся Мерзляев. – Однако вернемся к нашим баранам… – Он повернулся к клетке с попугаями. – Послушаем еще разок. Фью-ить… Фью-ить! – присвистнул Мерзляев.

Первый попугай немедленно захлопал крыльями и отозвался: «Царь-дурак!»

Второй подхватил: «Царь-дурак!»

Тут же включился третий: «Царь-дурак!»

Четвертый попугай пришел от этих криков в дикое возбуждение, заметался по клетке и заорал громче остальных: «Дурак! Дурак!» – и неожиданно добавил: «Долой царя!»

– Не виноват! – взмолился хозяин лавки. – Господин офицер, не учил я их этому… Ей-богу!

– Сами, что ль, додумались? – иронизировал Мерзляев.

– Я ж объяснял, ваша милость, я купил одну птицу на рынке…

– У мужика какого-то. С большой бородой. А этот попугай и научил всех остальных.

– Где ж зачинщик? – поинтересовался Мерзляев.

– Улетел, как назло.

– Бежал, значит, – усмехнулся Мерзляев. – Ну хорошо. Допустим: первый научил второго, второй – третьего… Я еще могу понять. Но вот этот-то мерзавец – он ткнул пальцем в клетку с четвертым попугаем, – он же не просто повторяет, он выводы делает!

– Не губите! – Хозяин лавки рухнул на колени. – Я старый, больной человек. У меня – астма. Господин штабс-капитан, я с этими попугаями не согласен! Хотите, я вам их на ужин зажарю.

Бесшумно открылась дверь, в помещение на костылях вошел Артюхов, волоча забинтованную ногу.

– Ваше благородие, – сказал он, обращаясь к своему шефу, – к вам – господин полковник Покровский.

– Подождет, – небрежно бросил Мерзляев. – Я занят.

– Я доложил, что заняты, а он буйствует. Как бы тюрьму не разнес!

– Ничего, – усмехнулся Мерзляев. – У нас, слава Богу, тюрьмы крепкие. Не только полковников, генералов успокаивали. Ну, а вы, голубчик, – обратился он к несчастному хозяину лавки, – ступайте домой… Даю два дня, чтобы найти зачинщика…

– Где ж я его найду? – побледнел хозяин лавки. – Это ж попугай. Он, может, уже в Африке…

– Я не о попугае. Я о мужике, который его продал… А птички ваши покуда посидят у нас…

Хозяин лавки печально встал с колен, поплелся к двери, обернулся:

– Господин начальник, а ежели их кормить – они молчат.

– Это что ж? Намек? – тихо спросил Мерзляев.

Хозяин лавки понял, что усугубил свое горестное положение, и, схватившись за голову, выбежал из кабинета.

Как только за ним закрылась дверь, Артюхов жалобно произнес:

– Ваше благородие, завтра работать не смогу… Нога распухла. Болит, сил нет…

– Ты что? – Мерзляев встал из-за стола. – Срывать секретное предписание?! А кого я завтра к стенке поставлю?

– Поставить-то меня можно, – вздохнул Артюхов. – Упасть не смогу…

Мерзляев не успел ответить, как с грохотом распахнулась дверь и в кабинет кубарем влетел жандарм, выронив ружье, а следом, потирая ушибленную о физиономию жандарма руку, ворвался полковник Покровский.

– Я понимаю, когда из тюрьмы не выпускают! – прорычал он. – Но когда не впускают, это – хамство!

– Дорогой полковник! – Мерзляев с радостной улыбкой поспешил навстречу Покровскому. – А вы двое – брысь отсюда! – турнул он Артюхова и жандарма. Те поспешно удалились. – Как я рад видеть вас в нашем доме.

Мерзляев сердечно протянул руку командиру полка, тот секунду поразмышлял, все-таки ответил на рукопожатие, после чего демонстративно и тщательно вытер собственную руку о собственные штаны.

Мерзляев заметил этот жест, но сделал вид, что не заметил, и продолжал любезно улыбаться.

– Ну вот что, господин Мерзляев. – Армия решительно пошла в атаку на жандармерию. – Я получил предписание оказывать всяческое содействие вашей тайной миссии. И как солдат обязан повиноваться! Но как благородный человек и дворянин не позволю из своих гусар делать палачей. У вас для этого жандармов предостаточно.

– Дорогой мой… – Мерзляев незаметно скосил глаза в бумаги. – Дорогой Иван Антонович, это не я изобрел…

– Надо ж додуматься! – продолжал кипеть Покровский. – Боевых офицеров на расстрелах проверять…

– А на чем же, дорогой? Не на танцах же…

– Это гадко! – крикнул полковник.

– Не спорю, – согласился Мерзляев.

– Вы совершенно правы…

– И я такого же мнения, – вздохнул Мерзляев. – Более того, его превосходительство, шеф нашего третьего отделения, тоже возмущен. По секрету добавлю: сам государь император пришел в негодование и порвал бумагу, но потом велел склеить и подписал… Надо! Понимаете, Иван Антонович, надо! Все мы так: мучаемся, но дело делаем.

– А я как благородный человек и дворянин заявляю: поцелуйте меня в одно место!

– А я вам как благородный человек и дворянин заявляю, – повысил голос Мерзляев, – если отечество потребует, – поцелую!

Тут жандармерия перешла в атаку на армию:

– Дорогой Иван Антонович! Время-то сейчас трудное… В Европе – смуты, волнения, – Мерзляев перешел на шепот, – кое-где баррикады. Вредные идеи – они в воздухе носятся. Там выдохнули, здесь вдохнули… На кого государю опереться? Кому доверять? Только армии… Но, как говорится, доверяй, но проверяй…

– Ну, вы мой полк не марайте! Мои орлы не дураки! Газет не читают, книг в глаза не видели, идей никаких не имеют!

– Не надо перехваливать, Иван Антонович… Вот, например, получен сигнал: некий корнет Плетнев в одной компании вольнодумно высказывался.

– Да мало ли что спьяну сморозил?! Все болтают.

– Болтают все, – глубокомысленно заметил Мерзляев. – Не на всех пишут… А вот поставим его лицом к лицу с бунтовщиками – и сразу будет ясно, что за человек. Спьяну болтал или нет.

– Я за Плетнева ручаюсь как за себя!

– Дорогой Иван Антонович, – грустно сказал Мерзляев, – такое время – ни за кого ручаться невозможно… Вот, послушайте… Вроде бы птички Божии, а что позволяют. – Он свистнул, и попугаи немедленно отозвались: «Царь-дурак…», «Царь-дурак…», «Дурак!», «Долой самодержавие!»

Лицо полковника перекосилось. Мерзляев тоже несколько изумился новой формулировке попугая.

– Вот такие настроения витают не только в обществе, но и в природе! – подытожил Мерзляев, радуясь тому, что жандармерия в который раз одержала победу над армией.

На улице перед зданием городской тюрьмы Настенька Бубенцова пыталась уговорить караульного пропустить ее внутрь. Караульный, однако, был непреклонен.

Настенька пыталась сунуть караульному кредитку, тот оглядел кредитку и презрительно вернул ее…

Г о л о с з а к а д р о м:

«Тюрьма Губернска не входила в число достопримечательностей этого славного города: примитивное, безвкусное здание с решетками на окнах. Одним словом, тюрьма как тюрьма. Внутренняя отделка казематов тоже не радовала глаз. Но, в конце концов, не в этом дело. Как говорится, не место красит человека, а наоборот…»

Узник Бубенцов являл собой яркое пятно на фоне унылых тюремных сцен – ведь его привезли прямо со спектакля в мундире генерала Венецианской республики. Бубенцов старательно пытался стереть с лица сажу, заменявшую в те далекие времена грим.

– Ну как? – спросил он наблюдавшего за его стараниями тюремщика. – Очистился?

– Арапом быть перестал, – подумав, сказал тюремщик, – но и до русского тебе еще мыться и мыться… Сдавай!

Бубенцов взял колоду карт.

– Значит, так, – говорил мулат Бубенцов, мастерски тасуя колоду. – Мои сапоги против твоей табакерки.

– Табакерка бронзовая, – набивая цену, сказал тюремщик.

– Сапоги генеральские, – парировал Бубенцов.

— Сапоги-то поношенные, – скривился тюремщик.

– А табакерка занюханная, – отбрил Бубенцов.

– Сдавай! – вздохнул тюремщик.

Играли, естественно, в «двадцать одно», или попросту – в очко.

– Двадцать! – Тюремщик радостно открыл свои карты.

– Два туза! – ласково произнес Бубенцов и взял табакерку. – Хорош табачок, – добавил он, нюхая. – Теперь предлагаю так: моя табакерка против твоей сабли.

– Заключенному сабля не положена! – заупрямился тюремщик.

– Отдашь, когда выйду на свободу, – нашел выход Бубенцов.

– Если проиграю тебе саблю, меня ж посадят, – справедливо рассудил тюремщик.

– А ежели посадят, зачем тебе сабля? Заключенному сабля не положена.

– Тогда сдавай! – махнул рукой тюремщик, сраженный безупречной логикой партнера.

Карты были розданы, тюремщик попросил еще одну и с отвращением швырнул их на скамью:

– Перебор, чтоб ты сдох! – Рука тюремщика рванулась к сабле.

– Не торопись, – испуганно остановил его Бубенцов, – я ж сказал: потом отдашь, потом.

Заскрипела тюремная дверь. В камеру вошел здоровый детина с рожей, не предвещавшей ничего доброго. Это был тюремный экзекутор.

– Бубенцов! – пробасил он. – На экзекуцию.

Тюремщик сладострастно захихикал:

– Ну, везунчик! Сейчас наш Степа за меня отыграется… Он из тебя краснокожего сделает.

– Позор! – завопил Бубенцов. – Пороть артиста! Дикость! Куда мы только идем?

– В подвал! – коротко ответил на этот риторический вопрос громила и поволок извивающегося Бубенцова из камеры…

Через несколько минут хромавший по тюремному двору Артюхов услышал нечеловеческие вопли, доносящиеся из подвала:

– Ой. Мама, мамочка! Больно. Сатрапы! Палачи!

Услышав знакомые слова, Артюхов остановился.

– Над кем это Степка работает? – спросил он у караульного.

– Актеришка какой-то, – равнодушно ответил тот.

– Славно кричит! – тоном знатока отметил Артюхов. – И сколько ему прописали?

В голове Артюхова неожиданно промелькнула мысль, что само по себе было событием довольно редким. Он вдруг заволновался и, сказав загадочную фразу: «Неэкономно кричит! Охрипнет!» – быстро заковылял к подвалу.

А в этот момент в подвале жертва и палач мирно сидели друг против друга. Бубенцов раскидывал карты.

– Значит, так, – шепотом говорил Бубенцов, – снимаешь еще десять ударов, а я ставлю камзол… – И внезапно во весь голос заорал: – Ой, мамочка моя! Убьешь, мерзавец! – И снова перешел на шепот: – Согласен?

– Сдавай! – прохрипел экзекутор.

Он жадно схватил две карты и потребовал:

– Убийцы! – заорал Бубенцов.

– Не ори в ухо, – рявкнул экзекутор и понизил голос: – Карту давай, сука!

Бубенцов протянул карту.

– Мало! У меня – очко! – И Бубенцов открыл десятку с тузом…

– Убью, сволочь! – с искренней ненавистью сказал экзекутор, схватил розгу и, со свистом рассекая воздух, стал колотить ею по пустой лежанке: – Р-раз! Д-ва. Т-три!

– Сатрап! Живодер! Негодяй! – поставленным голосом вопил Бубенцов. – Мясник! Инквизитор!

На «инквизитора» Степан неожиданно обиделся:

– Ты ори, да знай меру!

– Извини! – шепотом сказал Бубенцов. – А «кровопийца» можно?

– Можно… Это многие кричат.

– Кровопийца! Изверг! – заревел Бубенцов и… осекся. Он увидел в дверях подвала Артюхова, который с нескрываемым восхищением наблюдал эту сцену. Степа обомлел.

– Ну брат, – завистливо сказал Артюхов артисту, – ты – большой талант. Тебя, милый, к стенке поставить – лучше не придумаешь.

Поздний вечер. Перед особняком мадам Жозефины, освещенным интимным светом красного фонаря, толпились на привязи десятка два гусарских лошадей, ожидавших, пока отдохнут их лихие хозяева.

Г о л о с з а к а д р о м:

«Согласно статистике, в Губернске было изобилие магазинов, много церквей, видимо-невидимо трактиров, полно питейных заведений и одно заведение просто. Оно так и называлось: «Заведение мадам Жозефины». О заведении в городе шла дурная слава, и поэтому там не было отбоя от посетителей»…

Артистка Настенька Бубенцова не без робости приблизилась к этому злачному месту и, преодолев волнение, дернула шнурок звонка. Дверь заведения гостеприимно распахнулась, и на пороге возникла фигура швейцара. Увидев девушку, швейцар сделал строгое лицо:

– Мадемуазель, наше заведение только для мужчин!

– Мне надо войти! У меня срочное дело, – с нервной настойчивостью сказала Настенька.

– Жен, сестер, матерей пускать не велено! Дебоширят! – Швейцар попытался захлопнуть перед Настенькой дверь, но та выпалила:

– Подожди! Я наниматься пришла!

– Так бы сразу и говорила. – Швейцар взглядом специалиста окинул фигуру девушки. – Пожалуй, подойдешь… Мадам в зале. Ступай!

Преодолевая страх, Настенька вступила в притон разврата.

То, что она увидела, превзошло все ее ожидания, ибо она не увидела ничего особенного. В зале были обычные провинциальные «посиделки». За роялем сидел полковник Покровский, а несколько усталых барышень и не менее утомленных гусаров трогательно пели на два голоса протяжную песню. Возможно, эту:

Зима пронеслась, и весна началась, И птицы, на дереве каждом звеня, Поют о весне, но невесело мне, С тех пор как любовь разлюбила меня.

Настенька дождалась конца куплета и попыталась тихо спросить у одной из барышень: «Извините, не могли бы вы сказать…»

Но последняя строчка, которую подхватили все, заглушила ее голос. Зазвучал второй куплет. Гусары и барышни голосили самозабвенно:

Шиповник расцвел для проснувшихся пчел, Поют коноплянки в честь вешнего дня, Их в гнездышке – двое, сердца их в покое, Моя же любовь разлюбила меня![1]

– Извините, – прорвалась с вопросом Настенька, – где я могу найти корнета Плетнева?

– Лешку-то? – задумалась барышня. – Сегодня в двенадцатом нумере. У Жужу. – И включилась в хор:

Зима пронеслась, и весна началась…

Настенька пошла по коридору, разглядывая номера комнат. Неожиданно Настеньку облапил неизвестно откуда взявшийся Симпомпончик.

– В наших войсках – новобранец! – с восторгом завопил он. – Симпомпончик, слушай мою команду: в комнату номер три шагом марш!

Настенька с размаху влепила ему пощечину. Офицер опешил, но боевая выучка взяла верх.

– Сабли наголо! – молодцевато гаркнул прапорщик. – В атаку на очаровательного противника галопом – м-арш!

Настенька в панике бросилась от него. С криком «ура!» прапорщик гнался за ней. Увидев дверь с номером «12», Настенька без стука влетела в комнату, заперла дверь на задвижку.

– Симпомпончик, сдавайся! – колотил в дверь прапорщик.

– Помогите, там пьяный! – взмолилась Настенька.

– А где ж тут трезвого найдешь? – невозмутимо ответила хозяйка комнаты Жужу. Она сидела перед свечой у маленького столика и мирно, по-домашнему вязала чулок. А в разгромленной кровати смачно храпел корнет Алексей Плетнев.

Увидев ненавистную усатую рожу, Настенька вспыхнула от гнева:

– Это он! Я узнала его. Его фамилия Плетнев?

– А кто его знает, – флегматично ответила Жужу. – У нас не полиция, фамилий не спрашиваем…

– Вставайте, негодяй! – Настенька решительно подошла к койке, начала трясти безжизненное тело. – Вставайте! Сумели напакостить – извольте отвечать за свои поступки!

– Жениться, что ль, обещал? – вяло полюбопытствовала Жужу. – Ты мужским вракам не верь…

– Вставайте, скотина! – трясла Настенька корнета. Ей наконец с огромным трудом удалось усадить его на постели.

Плетнев с трудом открыл один глаз.

– Симпомпончик, я жду! – послышался вновь страстный голос прапорщика из-за двери.

– Вы меня узнаете? – с отчаянием спросила Настенька Плетнева.

– Разумеется, сударь, – промычал тот. – Как сейчас помню, Дороховский редут…

– Я – актриса! – закричала Настенька. – Дездемона я. Вы нам вчера спектакль сорвали! Из-за вас папенька – в тюрьме…

– Симпомпончик! – настырно врывался в разговор из-за двери голос прапорщика. – Дездемона! Я – твой Ромео…

– Да замолчите вы! – крикнула Настенька прапорщику.

– С наслаждением! – согласился Плетнев и сделал попытку лечь.

Но Настя успела перехватить накренившееся туловище.

– Нет, негодяй, вам придется пойти в жандармерию и все рассказать!

– В жандармерию – никогда! – уперся полусонный Плетнев. – С жандармами – ничего общего! Гусь свиньям не товарищ! Они – свиньи, я – гусь!

– Тогда и я – гусь! – откликнулся из-за двери прапорщик.

– Ну и молодец! – сказал Плетнев невидимому собеседнику.

– И ты молодец! – не остался в долгу прапорщик. И снова вернулся к любимой теме: – Симпомпончик, иди сюда!

– Сейчас приду. – Плетнев рухнул на ложе и захрапел.

Настенька в отчаянии повернулась к Жужу:

– Как разбудить это животное. Из-за него отец страдает… Помогите, девушка!

Тронутая этим неожиданным обращением, Жужу ответила:

Она полезла под кровать и достала запыленную боевую трубу.

– От улан осталась, – пояснила она Настеньке. – Меня ихний оркестр очень любил… Не знаю, получится ли. Давно не пробовала.

Жужу поднесла трубу к губам…

«Трум-турум-тум-тум-тум-тум. » – По заведению пронеслись призывные звуки боевой тревоги.

Тут случилось невообразимое. Плетнев в мгновение ока вскочил с постели и с непостижимой ловкостью впрыгнул в стоящие рядом с кроватью сапоги. Затем он просунул руку в рукав ментика и, издав гортанный крик, сиганул в окно. Настенька бросилась вслед за Плетневым, свесилась с подоконника и увидела леденящую душу картину: из всех окон выпрыгивали гусары, попадая прямо в седла и стремена. Барышни не успели опомниться, как заведение опустело.

– За мной, ребята! – провозгласил полковник Покровский, который был первым не только в бою.

Цокот копыт, ржание коней, пыль столбом… И выбежавшая Настенька услышала только удаляющиеся звуки залихватской гусарской песни:

Не плачь, сударыня, пройдут дожди, Гусар вернется, ты только жди…

Утром следующего дня по живописным окрестностям Губернска медленно ехала открытая карета, запряженная парой гнедых. На козлах сидел жандарм, рядом, придерживая забинтованную ногу, примостился Артюхов. В карете на сиденьях расположились господин Мерзляев и артист Бубенцов.

– Может, там? – спросил Мерзляев у Бубенцова, указывая на опушку леса.

– Нет, – вздохнул Бубенцов. – Тут нужного настроения не создашь. Береза – дерево легкомысленное… Может, вы меня в дубовой роще шлепнете? Дать дуба хорошо у дуба! – Артист засмеялся собственному каламбуру.

– Капризничаете, господин артист, – поморщился Мерзляев.

– Ты, правда, кончай привередничать, – вмешался Артюхов. – Третье место меняем. В ельнике ему слишком мрачно, в березняке – весело. Ты, братец, не за грибами собрался. Один черт где!

– С кем вам приходится работать, господин штабс-капитан! – посочувствовал Бубенцов. – Дилетанты… Дурновкусица! Я – артист, милейший! – строго добавил он, обращаясь к Артюхову. – И смею сказать, хороший! Меня декорации вдохновлять должны! Воспламенять фантазию!

– Так куда ехать? – встрял в разговор жандарм.

– Вон тот бугор с тремя соснами может подойти. В нем что-то есть. Как вы считаете, господин штабс-капитан?

Жандарм повернулся к Мерзляеву, тот кивнул головой, не сводя проницательных глаз с артиста.

Карета свернула с наезженной дороги и покатила по полю.

(Как уже, наверное, догадался читатель, дело, которым были заняты наши персонажи, в современном кинематографе называется выбором натуры, то есть поиском места, где будет происходить действие.)

Карета въехала на бугор и остановилась у трех сосен. Бубенцов спрыгнул на землю, деловито стал осматривать «площадку».

– По-моему, местечко подходящее. Значит, здесь стою я, а где будут партнеры. Кстати, сколько их?

– Пятеро гусаров и офицер, – подсказал Артюхов.

– Ага… Значит, партнеров ставим там… Извините, штабс-капитан, я просто хочу понять мизансцену… Так… Они стоят там, я выхожу, гордо оборачиваюсь, кричу… Кстати, если рублик накинете, я могу и стихами. «Прощай, немытая Россия, страна рабов, страна господ, и вы, мундиры голубые, и ты, послушный им народ…»

– Стихами не надо, – жестко пресек декламацию Мерзляев. – Ваши выкрики мы уже оговорили!

– Как прикажете, господин начальник, – охотно согласился Бубенцов. – Значит, они целятся, я кричу, они дают залп… Кстати, извините за бестактность: а ежели они откажутся стрелять, что им будет?

– Офицера – в Сибирь, на каторгу, – пояснил Артюхов, – а рядовых – в шпицрутены, а если выживут – под пули, на Кавказ.

– А! Значит, дело серьезное, – задумчиво протянул Бубенцов. – Стало быть, играть придется с надрывом, в полную силу… – Он вдруг сжал кулаки, побледнел и, с ненавистью глядя на стоявших у кареты служителей порядка, крикнул: – Палачи! Сатрапы! Душители свободы! Гниды жандармские, мать вашу так! – И неожиданно спрыгнув с бугра, побежал через кустарник.

Мерзляевцы оторопели. Первым пришел в себя Артюхов:

– Афанасий, куда?! Стой! Стрелять буду!

Бубенцов, не оборачиваясь, стремительно продирался сквозь кустарник.

– Если уйдет – запорю обоих! – пообещал Мерзляев.

Жандарм и Артюхов сделали несколько выстрелов по убегавшему. Одна из пуль, очевидно, достигла цели: Бубенцов схватился за плечо, повернулся к убийцам, лицо его исказилось, он хотел что-то произнести, но не смог и рухнул лицом в траву. Жандарм и Мерзляев поспешили к упавшему, за ними, на костылях, тяжело дыша, припрыгивал Артюхов. Когда они приблизились к телу артиста, оно неожиданно село и, улыбаясь, спросило:

– Натурально получилось? А? Я подумал: может, во время спектакля еще и побег устроим? Для убедительности!

– Ну… Ну, ты даешь… – Артюхов даже задохнулся. – Паршивец эдакий! Я ведь вправду поверил… Ну талант! Просто дар Божий. Не зря я тебя привлек к нашему делу…

– Значит, так, господин комендант, – сухо сказал Мерзляев. – Запомните: здесь вы не в театре, а на службе. И прошу таких фортелей больше не выкидывать.

– Я как лучше хотел, – оправдывался артист.

– Не надо «как лучше», – перебил Мерзляев. – Надо – как положено. Все! Место выбрано! Завтра крикнете, упадете, получите деньги… и вон из города.

– Договаривались – деньги вперед, – вставил Бубенцов.

– Хорошо, вперед, – согласился Мерзляев. – Но запомните: поскольку мы вам доверились, то если хоть одно слово кому-нибудь…

– О чем разговор! – Бубенцов был человеком смекалистым. – Я понимаю, с кем имею дело. Могила – в прямом и переносном смысле.

– Не фиглярствуйте, Бубенцов! – крикнул Мерзляев. – И потом – откуда появилась эта реплика про «жандармскую гниду»?

– Увлекся… – извиняющимся тоном сказал Бубенцов. – Я вообще люблю импровизацию. Не хотите, как хотите. В каждой труппе свои порядки.

– Марш в карету! – приказал Мерзляев.

– Слушаюсь! – радостно ответил Бубенцов и, напевая романс, небрежной походкой направился к карете.

– Ваше благородие, – робко сказал Артюхов, глядя вслед актеру, – хоть я его и рекомендовал, а теперь сомневаюсь… Ненадежный он какой-то… Не проболтался бы.

– Не проболтается, – заверил Мерзляев.

– Дочка у него есть, – улыбнулся Мерзляев. – Вот тебе и гарантия. Приведи-ка ты ее сегодня ко мне.

Средь шумного бала случайно, В тревоге мирской суеты Тебя я увидел, но тайна Твои покрывала черты… —

пел Бубенцов и восхищенным взглядом окидывал прекрасный, безмятежный пейзаж.

В то же славное утро на плацу перед казармами гусары проводили кавалерийские занятия: скакали через препятствия, рубили лозу, отрабатывали приемы джигитовки. Полковник Покровский, сидя на белом скакуне, с благодушной улыбкой наблюдал за питомцами. К командиру подскакал адъютант, круто осадил коня:

– Господин полковник, вам пакет от штабс-капитана Мерзляева.

Улыбка слетела с лица полковника, он сломал сургучную печать, прочитал послание и в сердцах выругался:

– Шпик поганый! Ребята-то все отменные, что он к ним прицепился? – И уже строгим голосом отдал приказ адъютанту. – Свиридова, Баташова… – заглянул в бумагу, – Лыткина… Симпомпончика… и корнета Плетнева – ко мне. Срочно!

Через секунду все пятеро гусаров остановили своих разгоряченных лошадей перед Покровским.

– Гусары… Значит, так… – нерешительно начал полковник. – Получено важное задание… В общем, завтра, в шесть утра… Как бы это лучше выразиться… – Полковник путался и от этого мрачнел еще больше. – А ну-ка, раз-зой-дись!

Гусары, недоуменно переглянувшись, отъехали.

– Ко мне! – гаркнул вновь Покровский, и гусары покорно вернулись. – Ну вот что, ребята. Мы с вами не на танцах, а вы – не кисейные барышни. Завтра на рассвете поступите в распоряжение жандармского штабс-офицера Мерзляева, а он вам скажет, что надо будет делать… Разойдись!

Никто из гусаров не тронулся с места. Пять пар глаз вопросительно уставились на полковника.

– Дело, значит, такое… – Полковника бесила роль, которую он вынужден был играть. – Завтра на рассвете по приговору… ну, в общем, шлепнете опасного бунтовщика… Или, может, и не бунтовщика, а наоборот… – И неожиданно рассвирепел: – В общем, кого скажут, того и шлепнете! Раз-зойдись!

Гусары не тронулись с места.

– Значит, на палаческое дело? – тихо спросил Плетнев.

– Нас почему выбрали? – спросил Симпомпончик.

– Что? Это они вас выбрали! – Полковник помахал бумагой с предписанием. – Вот тут… ваши фамилии. Болтать меньше надо. Распустили языки, шуточки разные крамольные… В общем, приказы не обсуждать! Разойдись!

Гусары повернули коней. Плетнев посмотрел исподлобья на командира и вдруг спросил:

– Разрешите продолжать учения, господин полковник?

– Продолжай! – ответил командир.

И в ту же секунду Плетнев, хлестнув коня, стремительно повел его на препятствие. Разгон. Прыжок. И на полном скаку Плетнев вылетел из седла, его тело описало замысловатую параболу и с размаху шлепнулось на крышу курятника. Крыша рухнула, в образовавшуюся дыру с громким кудахтаньем вылетели куры…

Над лежащим Плетневым склонились гусары. Сюда же подбежал взволнованный полковник Покровский.

– Лешка, ты живой? – испуганно спросил Симпомпончик.

– Живой, – довольно бодро ответил Плетнев, – но весь переломанный… – И поспешно добавил, обращаясь к полковнику: – Иван Антонович! Завтра в дело употреблен быть не могу!

– Понятно! – Полковник оглядел Плетнева. – А ну, все отсюда! Я его сейчас быстро вылечу!

– Иван Антонович, – испуганно предупредил Плетнев, – я весь переломанный.

– Пока еще нет! – угрожающе произнес полковник. – Ты что ж, симулировать?! Приказ не выполнять?!

– Приказ-то больно подлый, – заметил Плетнев.

– Что?! – побагровел полковник. – Или ты на самом деле вольнодумцем заделался, якобинцам продался?! Собственные мысли заимел?

– Откуда, Иван Антонович! Я бы этих бунтовщиков всех порешил бы, но в честном бою!

– Кретин! Тебе скоро должны эполеты поручика вернуть! У тебя вся жизнь впереди, а ты ее мараешь… Я за тебя поручился, слово дал… Потому что сыном считаю. Я память отца твоего, друга незабвенного, чту!. Он на руках у меня умирал, просил: Ваня! Лешку моего не бросай! Человека из него сделай!» А ты…а ты… – И по мужественному лицу полковника, как и положено его званию, скатилась скупая слеза.

– Иван Антонович… – Плетнев был потрясен, впервые в жизни увидев слезы на лице командира. – Да вы что? Да я ради вас… Ну простите, ради бога, дурака. Не домыслил! Действительно, зачем мне жизнь молодую ломать? Да я его завтра как комара хлопну!

Полковник сокрушенно покачал головой и задумался.

По сравнению с заведением мадам Жозефины тюремное заведение выглядело более пристойным, но здешняя тишина, деловитость и строгая пустота пугали Настеньку куда больше.

Бледная от страха, она шла по унылому тюремному коридору, а сзади нее хромал на костылях Артюхов, подсказывая путь:

– Налево, сударыня. А сейчас соблаговолите направо. А вот и дверь заветная. Тут вас господин штабс-капитан и примет. Кстати, барышня, если уж хотите помочь папаше, то постарайтесь понравиться господину Мерзляеву…

– Я постараюсь, – робко ответила Настенька.

– Если он на чем настаивать будет, не кочевряжьтесь.

– Вы что это – в дурном смысле? – вспыхнула Настенька.

— В нем! – как отрезал Артюхов.

– Да вы что? Я – порядочная девушка…

– Поэтому и говорю – не кочевряжьтесь! Прошу! – Артюхов распахнул дверь и впустил запуганную Настеньку в кабинет начальника тюрьмы.

За время хозяйничанья в нем Мерзляева кабинет несколько похорошел: на окнах появились занавески, в вазах стояли цветы, клетки с говорящими попугаями были заменены на аквариум с молчащими рыбками. А в центре комнаты стоял стол, накрытый на две персоны. Горлышко бутылки с шампанским зеленело в ведерке со льдом. В кабинете никого не было, и Настенька робко присела на краешек стоявшего в углу стула. Неожиданно послышалась нежная музыка. Распахнулась дверь, и два жандарма, пыхтя, втащили широкий диван.

– Тут, что ль, ставить? – спросил один жандарм у другого.

– А кто его знает, где он предпочитает… Давай тут! – Жандармы прислонили диван к стене и, не обращая никакого внимания на просительницу, удалились.

(Настала пора появиться хозяину кабинета, и он появился. До сих пор нам было недосуг описать внешность господина Мерзляева, а она того стоила: правильные черты лица, красивые серые глаза, гордый орлиный нос, волнистые волосы, стройная фигура – одним словом, он был весьма недурен собой, разрази его гром. Общеизвестная поговорка «Бог шельму метит» в данном случае не годилась, что свидетельствовало о том, что Бог и третье отделение смотрели на подбор кадров по-разному.)

– Сударыня, извините, что заставил вас ждать! – Мерзляев склонил свою красивую голову и поцеловал Настеньке руку. – Дел невпроворот! Не покладаю рук. Здесь ем, здесь сплю… Кстати, Настасья Афанасьевна, окажите любезность, разделите со мной скромный ужин старого холостяка. – Он жестом указал на накрытый стол.

– Господин Мерзляев, спасибо, что вы меня приняли.

– Какие пустяки! Это вы оказали мне честь! Богиня! Служительница Мельпомены снизошла до незаметного чиновника… Как сказано у Пушкина: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» Это Александр Сергеевич, кажется, в ссылке написал, – разливая шампанское по бокалам, ворковал Мерзляев.

– Я по поводу папеньки, – начала излагать свою просьбу Настенька. – Была у судьи, в канцелярии градоначальника, все говорят, что это дело не в их компетенции… Что папенька якобы не случайно попал в госпожу градоначальницу, а… покушался!

– «Покушался»? – засмеялся Мерзляев. – Так прямо и сказали? Ха-ха… Ох и любят же у нас перегнуть палку!

– Чистое недоразумение! – радостно поддакнула Настенька.

– Ну, это как посмотреть! – Мерзляев неожиданно посерьезнел. – Он ведь не в студентишку какого-нибудь выстрелил, он попал в важную особу, да еще… в такое место, что дело приобретает эдакий, я бы сказал, сатирический характер.

– Он вообще не в нее целил! Он хотел попасть в офицера!

– Сударыня, – помрачнел Мерзляев, – думайте, что говорите! Значит, ваш папенька хотел убить защитника отечества!

– Я вам сейчас все объясню, – взмолилась Настенька. – В суфлерской будке во время представления появился пьяный офицер… В смысле – лицо… защитника отечества… и стало говорить…

– Ну… Просто ерунду… В любви мне объяснялся.

– Это не по нашей части, – улыбнулся Мерзляев. – Любовь – дело полиции! А кто-нибудь еще видел этого офицера?

– Больше никто? Плохо! Очень плохо, сударыня. Вряд ли вашему отцу удастся избежать наказания. Поверьте, я душой на вашей стороне, но как помочь? Прямо не знаю, с чего начать… Как подступиться к этому деликатному делу?

Мерзляев отхлебнул шампанское и зашагал по комнате, погрузившись в раздумья. Настенька поняла, что час расплаты пробил. Будучи любящей дочерью, она всхлипнула и начала боязливо расстегивать пуговки на своем платье. Мерзляев заметил это движение и удивленно вскинул бровь:

– Вам жарко, сударыня?

– Нет, то есть да… – забормотала покрасневшая Настенька. – Душно… Скорее, холодно… В общем, я подумала… Вы же сами сказали: как подступиться…

– Что? Как вы могли такое подумать? – с искренним негодованием воскликнул Мерзляев. – Хорошего же вы мнения о нашем департаменте!

– Извините, я не хотела вас обидеть. – Настенька лихорадочно начала застегивать пуговицы.

– Неужели вы решили, что я – злодей, который воспользуется своим служебным положением? Если вам жарко, можете и расстегнуться!

Пальцы Настеньки остановились на полпути и после секундного колебания поползли вниз.

– Вы меня ранили в самое сердце! – с благородным пафосом продолжал Мерзляев. – Я знаю, нас не любят, не уважают, но зачем же так унижать?!

Пальцы Настеньки быстро поползли вверх, застегивая пуговки одну за другой.

– Девочка моя! – Мерзляев подсел к Настеньке. – Я ценю ваши дочерние чувства, это благородно, но, если вдуматься, до чего мы докатились! Вы бледны, вся дрожите… А меня вы пожалели? Ведь жертва здесь не вы, а я! У меня тоже, как ни странно, душа имеется. И я хочу, чтобы меня любили ради меня самого, а не за то, что я могу казнить или миловать… Ах, как я одинок, Настенька! Помните, у Лермонтова: «И скучно, и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды…» Это Мишель просто про меня написал… Я вижу вокруг себя льстивые улыбки, низкие поклоны, дамские авансы, но это все не мне, а мундиру. Когда я увидел вас в театре, у меня закружилась голова… Она и сейчас кружится! Такого со мной не бывало! По-моему, это любовь!

Растерянная Настенька покорно потянулась к пуговкам.

– Нет! – закричал Мерзляев. – Не оскверняйте святого! Не здесь! И не сейчас. Завтра, после ужина! Я хочу дать вам время, чтобы вы успели меня хоть чуточку полюбить. Обещайте мне! Успеете?

– Попробую, – обреченно сказала Настенька. – А как же все-таки насчет папеньки?!

– Боже, как вы все меркантильны! Выпущу я завтра вашего родителя! Целым и невредимым! Но любить-то меня прошу не за это. Помните, как у нашего незабвенного классика сказано: «А ты, невинная, ты рождена для счастья. Беспечно верь ему, летучий миг лови: душа твоя жива для дружбы, для любви, для поцелуев сладострастья!» – Мерзляев побледнел и неожиданно перешел на прозу: – Покиньте меня немедленно! Я могу с собой не совладать!

Он заскрежетал зубами и отвернулся. Настенька поспешно выбежала из кабинета. Оставшись один, Мерзляев еще несколько секунд задумчиво слушал музыку, доносящуюся из-за стены, потом вздохнул, взглянул на часы и, подойдя к двери в соседнюю комнату, приоткрыл ее.

В комнате музицировали двое: жандарм играл на скрипке, за роялем сидел человек в штатской одежде.

– Слушаюсь! – гаркнул жандарм. Он убрал скрипку в футляр и, обратившись к аккомпаниатору, скомандовал: – Встать! Руки назад! Шагом марш!

Пианист выполнил приказ и, позвякивая кандалами, тихо пошел впереди жандарма…

О бедном гусаре замолвите слово, Ваш муж не пускает меня на постой. Но женское сердце нежнее мужского И сжалится, может, оно надо мной. Я в доме у вас не нарушу покоя, Скромнее меня не найти из полка, И если свободен ваш дом от постоя, То нет ли хоть в сердце у вас уголка? —

тихо напевал Плетнев старинный романс.

В зале офицерского клуба гусары коротали время. За ломберным столом играли в бридж, стучали бильярдные шары, дым от трубок плавал по комнате.

Около Плетнева за большим круглым столом сидели несколько гусаров с мрачными лицами. Несмотря на то что стол явно предназначался для трапезы, на нем не было ни тарелок, ни рюмок, ни бутылок, ни кушаний.

В залу вошел полковник Покровский, поздоровался с подчиненными, приблизился к столу.

– По какому поводу пирушка намечается?

– День рождения у Лыткина! – сказал наконец Симпомпончик.

– Поздравляю! – Полковник сердечно протянул руку.

– Благодарю, господин полковник! – Прапорщик встал, ответил на рукопожатие. – Только он у меня завтра…

– Чего ж сегодня собрались?

– Завтра не до того будет! – подавленно ответил прапорщик. – Завтра не день рождения – день смерти. Спасибо вам за подарок, господин полковник!

– Завтра поминки справлять, – вставил один из гусаров. – Утром шлепнем – вечером выпьем… Весело живем!

– Интересные учения придумали, – съехидничал третий гусар. – Стрельба по живой мишени…

– Так, понятно! – посерьезнел полковник. – Вы свои подковырки бросьте. Шутки для девочек поберегите, а то так подковырну… А ну, слушай команду: отдыхать, веселиться, дурь из головы выбросить! Плетнев, ну-ка, пошли, я тебя на бильярде обставлю.

Плетнев послушно отложил гитару.

– Даю десять очков форы! – сказал Покровский, намеливая кий.

– И без форы обойдусь! – Плетнев был настроен недружелюбно. – Почем играем?

– По три рубля! Разбивай…

Плетнев разбил пирамиду.

– Да… Чтоб не забыть, – как бы мимоходом сказал Покровский, целясь в шар. – Завтра на рассвете поедешь в тюрьму… Три очка в угол. Будешь конвоировать преступника к месту казни…

– Это еще почему? – взвился Плетнев.

– Играй! – прервал полковник. – Видишь, десятка на удар выкатилась…

– Я в охранники не нанимался! Хватит с меня и остального.

– Во-первых, не ори! Бей!

– Десять очков в середину! – пробурчал Плетнев. – Увольте, Иван Антонович…

– Этот якобинец, как я слышал, – понизил голос полковник, – очень опасный элемент… Играю дуплет в середину! Может инцидент случиться – вдруг налетят его сподвижники и отобьют. Потому и посылаю тебя на подмогу. Понял?

– Чего тут не понимать?

– И если ты его упустишь…

– Это я-то? – возмутился Плетнев.

– Не перебивай… Я говорю: если упустишь, понимаешь, что тебе будет?

– Да что вы заладили: «упустишь», «упустишь»!

– Ну, представь, что случилась такая невероятная штуковина – отбили его. Вникаешь?!

– Вникаю, – сказал Плетнев и тут же радостно воскликнул: – Пятнадцатого в угол!

– Плевать мне на пятнадцатого! – вскипел полковник. – Слушай, что я тебе вдалбливаю! Если во время схватки бунтовщик убежит, придется тебя наказать!

– Само собой, – согласился сбитый с толку Плетнев. – Только зачем вы мне это разъясняете? Сам понимаю, что мне тогда будет!

– Чего тебе будет-то, дурень? Ну, гауптвахты неделька. Ну, эполет поручика еще с годик не носить. Зато своим проступком… некрасивым проступком, прямо скажу, пятно с полка снимешь. Товарищей своих от позора спасешь. Понимаешь, какой парадокс образуется? Ты вроде бы виноват, но молодец! С тебя что за спрос? Убежал бунтовщик – и убежал… Ты-то дрался как лев!

Это интересно:  Есть Женщины Которым Уже Поздно Бояться

– А-а, – начал наконец мучительно соображать Плетнев. – А-а, в смысле… Стало быть…

– Я все думал, кому это рискованное дело можно поручить. Тебе доверяю!

– Так вы бы, Иван Антонович, так сразу и приказали!

– Я ничего не приказываю, – оборвал полковник. – Это дело совести. Можешь и не ходить.

– Как «не ходить»? – покачал головой Плетнев. – Вы мне доверились, а я в кусты? Не сомневайтесь. Не подведу! Как налетят эти вольтерьянцы, басурманы, французы поганые, так стоять насмерть буду… Пока тот не убежит!

– Темный ты, Леша, – улыбнулся полковник. – Ну откуда в этой губернии французы? Ты бы хоть книжку какую прочитал, а то прямо беда с тобой… Ты операцию продумай как положено. У тебя ночь впереди… Чтоб все чисто было. Себя не скомпрометируй…

– Комар носа не подточит! – заверил Плетнев. – А пятнадцатого кладу в угол!

– Клади, везунок! На подставках выигрываешь…

К бильярдному столу подошли четыре гусара.

– Господин полковник, разрешите обратиться. – Прапорщик протянул полковнику заготовленную бумагу. – Прошу принять рапорт с просьбой о переводе в другой полк.

– Так! – вздохнул Покровский. – Кто еще грамотный?

Оставшиеся три офицера сделали шаг вперед и протянули конверты.

– Хорошо! – сказал полковник, собирая рапорты. – Молодцы!

– А ты, Плетнев? – спросил прапорщик. – Ты ведь тоже хотел.

– Передумал! – потупившись, сказал корнет. – Уж извините, ребята…

– Тебе видней! – брезгливо сказал прапорщик. – Ты же у нас любимчик командира…

– Молчать! – заорал полковник. – Чистенькими хотите остаться? Знаете ли вы, сукины дети, что третье отделение вам персональную проверку устраивает? Да передай я эти рапорта по начальству, вас не то что в другой полк – вас сразу в роты арестантские… Только я этого делать не стану! – Полковник в сердцах порвал конверты. – Для того я над вами и командир, чтоб на столько дураков хоть один умный был! Отойдите от стола, не мешайте! И запомните, ребята: если в завтрашней мишени хоть одной дырки недосчитаются, вам всем повторную проверку устроят. Играю семерку – два борта в середину.

– Господин штабс-капитан, прибыл в ваше распоряжение для конвоирования преступника! – отчеканил Плетнев, стоя перед Мерзляевым.

– Фамилия? – спросил Мерзляев.

– Похвально! – произнес Мерзляев, с интересом изучая гусара. – Это что ж, сами вызвались? Или приказ?

– Приказ полковника! – доложил Плетнев и добавил: – Но и сам в душе готов!

– Одобряю! – сказал Мерзляев. – Подобное рвение у офицера не часто встретишь…

– Рад стараться! – оглушил Мерзляева корнет.

Эта верноподданническая сцена происходила ранним утром на тюремном дворе. Здесь же стояла черная карета с зарешеченными окнами, готовая отвезти узника к месту казни. Узник не заставил себя ждать: он появился на тюремном дворе в сопровождении Артюхова. На Бубенцове был надет традиционный костюм смертника: белая батистовая рубашка с кружевной оторочкой, распахнутая на груди, черные бархатные штаны и начищенные до блеска сапоги. Наряд явно нравился приговоренному, он кокетливо поправил воротничок, чтобы выглядеть эффектнее, тем более что из окон тюрьмы на него смотрело множество глаз.

– Прощайте, друзья! – надрывно крикнул Бубенцов, обращаясь к заключенным. – Час вашей свободы близок! Позор тиранам!

– Да не ори ты, – тихо сказал Бубенцову ковылявший рядом Артюхов. – Зря стараешься, за это не прибавят.

– Не сбивай, дурак, – так же тихо ответил Бубенцов. – Я в образ вхожу.

– Вот ваш подопечный, господин корнет! – сказал Мерзляев, с едва заметной усмешкой наблюдавший за актером. – Опаснейший элемент. Вы с него глаз не спускайте!

– Будет исполнено! – гаркнул Плетнев.

Увидев знакомую усатую рожу, из-за которой и произошли все его злоключения, Бубенцов пришел в неистовство:

– Ага! И ты здесь, мерзавец! Смотрите все, до чего докатилась наша доблестная армия! Прислужник палачей, я тебя ненавижу!

Плетнев засопел, сжал кулаки и сделал шаг навстречу оскорбителю.

– Корнет, корнет, – остановил Плетнева штабс-капитан. – Наше дело требует выдержки! Уж коли назвались груздем… И прошу – в дороге без рукоприкладства. К месту казни извольте его доставить целым и невредимым.

Плетнев, бормоча что-то нечленораздельное, устремился в карету.

Проходя мимо Мерзляева, Бубенцов подмигнул и тихо спросил:

– Как я ему врезал? Убедительно?

Мерзляев усмехнулся и кивнул головой.

– Разрешите продолжать в том же духе?

– Продолжайте, – тихо сказал Мерзляев.

Получив одобрение начальства, Бубенцов вскочил на ступеньку кареты и истошно завопил, обращаясь к самому Мерзляеву:

– Прощай, жандармская крыса! Когда-нибудь ты нам ответишь за все! – Бубенцов дал такой подзатыльник Мерзляеву, что у того слетела фуражка.

Взобравшийся на козлы кареты Артюхов побледнел от страха. В окнах тюрьмы раздались аплодисменты. Бубенцов ответил тюрьме привычным актерским поклоном.

– Что стоишь? – взвизгнул взбешенный Мерзляев, обращаясь к Артюхову. – Пошел!

Плетнев схватил говорливого смертника за пояс и швырнул на сиденье.

Сопровождаемая аплодисментами карета выкатилась из тюремных ворот…

Вскоре тюремный экипаж ехал по живописным окрестностям Губернска. Утро было упоительным.

Узник находился явно в приподнятом настроении, и его можно было понять – не каждому выпадает счастье отдавать концы в такую дивную погоду и на таком шикарном ландшафте.

– Прощай, солнце! Прощайте, тучки! – изредка выкрикивал возбужденный артист и простирал руки сквозь решетки. – Прощай, речка! Никогда больше твои голубые воды не обнимут меня!

У Артюхова тоже было недурное расположение духа, он посмеивался над неуемной энергией заключенного и мурлыкал песенку: «Солдатушки, бравы ребятушки, где же ва-аши жены?»

Лишь один Плетнев своим мрачным, подавленным видом нарушал этот идиллический вояж.

– Прощай, травушка росистая! – кликушествовал Бубенцов. – Не ступать мне больше по тебе босыми ножками!

Эта жалоба пронзила Плетнева до самого сердца. Он угрюмо посмотрел на пленника и протянул ему трубку и кисет:

– Закурить не желаете? Напоследок?

– От убийц не принимаем! – отрезал Бубенцов. – Табачком откупиться хочешь? Не выйдет. И запомни мое лицо, душегуб! Я к тебе по ночам являться буду! – Он сделал страшное лицо и взвыл, простирая руки к небу.

– Что вы на меня так взъелись, господин карбонарий? – побледнел Плетнев. – Я солдат, мне приказали… При чем тут я?

– При всем! – обличающе крикнул Бубенцов. – На ваших штыках держится трон тирана! Кругом взяточничество, воровство, беззаконие. Вельможи утопают в роскоши и пьянстве, а народ бедствует, голодает…

– Не все офицеры такие, – понизил голос корнет. – Есть и честные.

– Не смеши меня! – с пафосом воскликнул Бубенцов и сардонически засмеялся. – Ни стыда ни совести! Для таких, как ты, нет ничего святого: что человека убить, что спектакль сорвать…

– Какой спектакль? – с изумлением воззрился Плетнев на Бубенцова.

– Такой, – спохватился актер, поняв, что проговорился. – Вся жизнь – театр, а люди в нем – актеры…

– Это вы верно подметили, – восхитился Плетнев.

– Это не я, обалдуй! – схватился за голову Бубенцов. – Это – Шекспир! О безграмотность российская.

Внезапно в ближнем лесу послышались выстрелы, выкрики, звуки трубы.

– Что это? – встрепенулся Плетнев и обратился к Артюхову: – Слыхал выстрелы?

– Охота сегодня у господина губернатора, – безмятежно пояснил Артюхов. – Медведя егеря подняли.

– Вот иллюстрация к моим словам! – встрял Бубенцов. – Аристократы из прихоти… губят все живое! Что ему, есть нечего?

– Погодите! – оборвал Бубенцова корнет и с тревогой крикнул Артюхову: – Слушай, а вдруг это сподвижники карбонария… Нашего? Освободить хотят?

– Испугался? – злорадно воскликнул Бубенцов. – Да, голубчик, это они, мои сподвижники. Они отомстят! На обломках самовластья напишут наши… понял, палач? – наши, а не ваши, имена!

– Ты ври, да знай меру! – осадил распоясавшегося мятежника Артюхов. – Мы твоих сподвижников давно пересажали.

– Всех не посадишь! – упорствовал Бубенцов.

Неожиданно Артюхов выругался. Карета встала. Плетнев выскочил из экипажа. Поперек дороги лежало могучее дерево, преграждая путь.

– Это еще откуда? – удивился Артюхов. – Вчера здесь ездили…

– Вчера оно тут не лежало, – некстати подтвердил Бубенцов, выглянув из окна.

– И ветра вроде не было, – рассуждал вслух Артюхов.

– Какой ветер! – с некоторой нарочитостью закричал Плетнев. – Оно спилено! Это с умыслом! Нет ли здесь засады?

Бубенцов рассмеялся и, не в силах удержаться от соблазна сыграть новую сцену, завопил:

– Друзья! На помощь! Я здесь. Час освобожденья пробил!

Дальше случилось непредвиденное: Плетнев выхватил пистолет и сделал несколько выстрелов по кустам.

Актер замер от неожиданности, кони шарахнулись, Артюхов оторопело крикнул:

– Ложись! – заорал ему Плетнев. – Прикрывай меня с тыла! – Он выхватил саблю и, провозгласив: «Плетнева голыми руками не возьмешь!» – устремился в кусты.

Через секунду кусты заколыхались, оттуда донеслись яростные вопли и крики: «Врешь, не уйдешь! На! Получай!» Раздался стон…

– Ой, мама! – испугался Бубенцов. – Что это, Егорыч?

– А я почем знаю? – недоуменно пробормотал Артюхов.

В ту же секунду из кустов раздалось два выстрела, пули попали в карету. Бубенцов в страхе плюхнулся на дно экипажа, Артюхов схватил винтовку.

Из кустов выбежал корнет в растерзанном мундире. Продолжая размахивать саблей, он вскочил на козлы рядом с Артюховым и заорал:

– Там их много! Гони!

Артюхов дрожащими руками потянул вожжи.

– Живыми не дадимся! – крикнул Плетнев, обращаясь к кустам, и неожиданно шваркнул рукояткой пистолета по голове Артюхова.

Тот обмяк и свалился с козел на землю. Плетнев спрыгнул и распахнул дверь кареты:

– Господин карбонарий, вы свободны!

Актер выглянул из кареты, осмотрелся, увидел лежащего на земле Артюхова и, поняв, что произошло, ужаснулся:

– Зачем вы это сделали?

– Бегите! – взволнованно сказал Плетнев.

– Как? Зачем? А как же расстрел. Нет, я не могу!

– Не теряйте времени! – прикрикнул Плетнев. – И знайте: в армии есть благородные люди!

Бубенцов некоторое время удивленно смотрел на одухотворенное лицо корнета, потом вылез из кареты и, произнеся загадочную фразу: «Ну и дела! Вот влип…», – пошел обратно по дороге. Однако, сделав всего несколько шагов, он круто повернулся:

– Нет, так не пойдет! Конечно, спасибо вам большое, господин офицер, но я предпочитаю остаться!

– Лично я никуда не побегу! – заупрямился приговоренный.

– Из-за вас! Вы – благородный человек, но и мы, карбонарии, тоже, понимаешь, не лыком шиты! Вам за это каторга грозит!

– Не ваша забота! Вас-то смерть ждет!

– А это не ваша забота. Одним словом, господин офицер, не станем препираться. Извольте отвезти меня к месту казни! Так для нас обоих спокойней будет.

Бубенцов заложил руки за спину, переступил через лежащее дерево, как через Рубикон, и величественно направился вперед.

Плетнев от изумления разинул рот.

Бубенцов обернулся, увидел наведенный на него пистолет.

– Либо беги, либо стрелять буду! – прохрипел бледный от волнения Плетнев.

Артист понял, что в данном случае коса нашла на камень, а попросту говоря – благородство на благородство.

– Дурак ты, корнет, – вздохнул Бубенцов. – Парень, видно, хороший, честный… но… Если б ты все знал… Как бы объяснить… Эх! Не могу. Не имею права.

– А я ни о чем не спрашиваю! – твердо произнес Плетнев. – Бегите! Здесь можно оврагами, через лес… Переберетесь в соседнюю губернию, а там и до границы недалеко…

– Какая граница? – завыл актер. – Ох, Господи, как все было просто: расстреляли бы меня и разошлись мирно. А теперь выпутывайся! Ну, черт с тобой! Прощай!

Он свернул в лес, но тут же вновь появился на дороге и подбежал к корнету.

– Давай я тебя к дереву привяжу, что ли? Чтоб натурально было!

– Верно! – согласился Плетнев. – Только быстро, а то наряд должен проехать. Как бы вас не схватили.

– Спасибо за заботу, – сказал Бубенцов, привязывая Плетнева к дереву вожжами.

– Это вам спасибо, господин революционер, – ответил Плетнев. – А что народ плохо живет, я и сам видел, только вот так красиво, как вы, сказать не могу. Я встречу с вами и слова ваши на всю жизнь запомню…

– Как зовут-то тебя? – затягивая узел, ласково спросил Бубенцов.

– Алеша Плетнев. А вас? Если не тайна?

– Какая, к черту, тайна. Афанасием кличут! Ну, счастливо! – Бубенцов похлопал корнета по плечу и нырнул в лес.

– На помощь! – крикнул Плетнев.

Артист тут же вернулся:

– Да я так, для маскировки, – улыбнулся Плетнев. – Военная хитрость…

– Правильно! – одобрил Бубенцов. – Ну, бывай!

И он нырнул в чащу.

Плетнев остался один, набрал полную грудь воздуха и заорал:

В зарослях послышался шум.

– Ко мне! – крикнул Плетнев.

Словно подчинившись команде, из леса вышел огромный медведь и направился к связанному Плетневу.

Продираясь через лесные дебри, Бубенцов слышал отчаянные вопли своего избавителя:

– Караул! Спасите… Ой! Что делается!

– Какими замечательными ребятами богата мать-Россия! – воскликнул остановившийся на мгновение артист и с удвоенной энергией побежал дальше.

Вторая серия

Г о л о с з а к а д р о м:

«Это произошло лет сто, а может, и двести назад, так что очевидцев, скорее всего, не осталось. Поэтому никто не может упрекнуть нас в недостоверности…»

Пока проходят титры второй серии, зритель видит кадры, напоминающие ему содержание первой:

полк, входящий в город…

мавр Бубенцов, стреляющий излука в губернаторшу…

Мерзляев, разглядывающий попугаев…

гусары, выпрыгивающие из окон заведения мадам Жозефины в седла…

Настенька, которую Артюхов ведет по длинным тюремным коридорам…

полковник, сражающийся с Плетневым на бильярдном столе…

бегущий через заросли Бубенцов…

Плетнев, ударяющий рукояткой пистолета по голове Артюхова…

выходящий из кустов медведь, направляющийся к привязанному Плетневу…

На фоне всех этих кадров звучит лихая гусарская песня:

По селу бегут мальчишки, Девки, бабы, ребятишки, — Словно стая саранчи. В трубы дуют трубачи! Туту-рум! Ту-ру-рум! Ту-ру-рум! Раздаются тары-бары: «К нам приехали гусары! Все красавцы усачи! В трубы дуют трубачи. » Туру-рум! Ту-ру-рум! Ту-ру-рум!

– Бред! Чушь. – Разгневанный Мерзляев расхаживал по кабинету. Перед ним стоял навытяжку Артюхов. К перебинтованной ноге прибавилась перебинтованная голова.

– Ты сам-то понимаешь, что ахинея? – орал Мерзляев. – Какие сподвижники? Откуда? Во что они были одеты?

– Не могу знать, ваше высокоблагородие. Не разглядел!

– Не разглядел, потому что их и не было!

– Так точно – не было!

– А кто ж тебя по голове стукнул?

– Какие сподвижники могут быть у этого актеришки?

– Из театра кто? – предположил Артюхов.

– Брось! Театральные людишки трусливы…

– Ваше благородие, – робко заметил Артюхов, – а вдруг он – настоящий?

– Соображаешь, что говоришь? – побледнел Мерзляев. – Если у нас с тобой сбежал настоящий? Это значит: в губернии тайное общество, а мы главаря держали в руках и упустили… Это ж комиссия из Петербурга!

– Виноват! – испугался Артюхов. – Глупость сморозил… Конечно, актеришку отбили!

– Зачем его отбивать? – стукнул по столу потерявший выдержку Мерзляев. – Мы его и так отпускали… Как себя вел Плетнев?!

– Как они выглядели?

– Не могу знать! Не разглядел!

– Не было их! Понимаешь – не было!

– Так точно, не было, – согласился Артюхов.

Мерзляев погрузился в размышления.

– А может, все это комедия? Корнет ваньку валял.

– А-а…. – понимающе протянул Артюхов. – Вполне может быть.

– Хотя, с другой стороны, так себя поуродовать.

– Может, это наш карбонарий его помял?

– Нету никакого карбонария! Актер есть!

– Мне эта сказка про белого бычка надоела. Слушай, Артюхов, ты мне Бубенцова – уж не знаю, кто он, карбонарий, шпион или шулер, – вынь да положь! Установить по городу посты наблюдения… В театре…

– Уже стоит! – отчеканил Артюхов.

– В лазарете у Плетнева…

– Где дочь Бубенцова?

– Как? – вздрогнул Мерзляев.

– Она пришла папеньку встречать к тюрьме, а мы ее тут же и сгрябчили!

– Кретин! – Мерзляев подскочил к Артюхову и замахнулся.

Артюхов покорно подставил под удар голову.

– Скажи спасибо, что тебя бить не во что! А то бы…

Через несколько секунд Мерзляев влетел в камеру, где сидела Настенька.

– Сударыня, ради бога, извините! Произошло недоразумение! Поверьте, я тут ни при чем. – Мерзляев попытался поцеловать руку Настеньки, но та гневно отдернула ее.

– Какая ужасная эпоха! Да как они посмели! Вас, мимолетное виденье, гений чистой красоты, – и в одиночку!

– Не верю ни одному вашему слову! – оборвала его Настенька. – И вы еще говорили мне о своей любви!

– И сейчас говорю. Настенька! Звезда моя! Да знаете ли вы, что сегодня утром я послал вам корзину цветов! И сам ждал под балконом… А в это время, оказывается, вас уже держали в темнице… Как трудно любить, когда вокруг – сплошное дурачье!

– Где папенька? – перебила Настенька.

– Это и я бы хотел знать! Дорогая моя, произошло невероятное событие: ваш папенька бежал!

– Что? – изумилась Настенька. – Как он мог отсюда убежать?

– Не отсюда, – поморщился Мерзляев. – Мы его уже начали освобождать, а он… Вместо того чтобы уйти, как договорились, одним словом, по-человечески… бежал!

– Что вы сделали с папенькой? – напряженно спросила Настя.

– Выйдем из этих отвратительных стен! Здесь невозможно разговаривать! – Мерзляев схватил Настю под руку и повел по тюремному коридору. – Ему оставалась маленькая процедура… чистая формальность… И вот буквально за полчаса до освобождения – убежал. Такая престранность! – Мерзляев покрутил многозначительно пальцем вокруг виска. – Скажите, с ним раньше ничего такого подобного не случалось?

– Не случалось! Он раньше не сидел в тюрьме! – Настенька всплеснула руками. – Я поняла: вы его убили!

– За кого вы нас принимаете? Мы боремся только со смутьянами… Ваш папенька случайно не революционер? – Мерзляев с подчеркнутой наивностью посмотрел Настеньке в глаза.

Теперь пришла пора обидеться Настеньке.

– Опять вы за свое! Мой папа – порядочный человек и на госпожу губернаторшу не покушался! Где он? – Настенька разрыдалась.

– О, если б я знал, где он! – с притворным сочувствием произнес Мерзляев и перешел на лирику: – Милая моя, я не побоюсь сказать, любимая моя Настасья Афанасьевна, ваш папенька жив и ищет вас. Ступайте домой и ни о чем не беспокойтесь! А когда вы его увидите, передайте ему мою нижайшую просьбу: немедленно явиться к нам.

– Чтобы мы его тут же отпустили. Потому что, если мы его поймаем, ему будет очень скверно. Вы меня поняли?

– Нет, – искренне призналась Настя.

– И слава богу. Ступайте домой! Скорей, скорей, вон из этого ужасного заведения! – Мерзляев распахнул дверь, ведущую на улицу. – О боже, как вы очаровательны! Помните у Тютчева, Федора Ивановича: «Твой милый взор, невинной страсти полный, златой рассвет небесных чувств твоих…» Вы не забыли наш уговор? Вечером я – у ваших ног! – Мерзляев провожал Настеньку взглядом, полным истинной любви.

Растерянная, обескураженная Настенька пошла по улице одна. Едва она сделала несколько шагов по мостовой, как от тюремной стены отделилась невзрачная фигура в гороховом пальто и стала неотступно следовать за девушкой.

Настенька ускорила шаг. Фигура тоже. Взволнованная Настенька побежала. Гороховое пальто припустилось за ней, но вскоре выбилось из сил и, задыхаясь от усталости, взмолилось:

Настенька остановилась, удивленно оглянулась.

– Извините, не могу так бегать… Я – больной человек, у меня – астма! – Преследовавший вынул из кармана пилюлю, проглотил ее.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что внутри горохового пальто находился продавец говорящих попугаев.

– Кто вы такой? – сердито спросила Настя.

– Тайный агент! – с обезоруживающей откровенностью выдохнул астматик. – Фу, как я устал! Весь мокрый…

– Что вам от меня угодно?

– Как «что»? – Агент был искренне удивлен. – Я за вами слежу. Вы – мое первое задание, можно сказать, дебют. В общем, идите куда идете, но не торопясь… Помните, я старый, больной человек!

– Ах вы, дрянь эдакая! – возмутилась Настя. – Занимаетесь грязным делом, да еще и признаетесь. Как не стыдно?!

– Очень стыдно, – вздохнул агент, – поэтому и признаюсь. Еще вчера я был просто торговец. Продавал птичек. Казалось бы, невинное дело, но… Какой-то мерзавец, холера ему в бок, продал мне политическую птичку, она кричала такое, что я не могу вам повторить…

– Убирайтесь отсюда! – крикнула Настя.

– Где я могу поймать этого мужика? – продолжал сетовать бывший лавочник. – Чтоб доказать благонадежность, пришлось пойти к ним на службу. И теперь я – филер, шпик, ищейка. Одним словом, докатился!

– А зачем вы за мной следите?!

– Вот это тайна! Сказать не имею права…

– Ах так! – сказала Настя. – Тогда я побегу. Прощайте!

– И вам не жалко старого, больного человека? – запричитал агент.

– Не жалко! – отрезала Настя.

– По-своему вы где-то правы, – глубокомысленно заметил агент. – Хорошо, я вам откроюсь, но – сугубо между нами. Вы – наш крючок. На вас должен клюнуть папа…

– Значит, он на свободе? – обрадовалась Настя. – Значит, он действительно убежал… Зачем?

– Точно не знаю, – пожал плечами агент. – Короче, велели поймать живым или мертвым! Ой, что вы побледнели? Я это для красного словца! Только живым!

Но Настенька побледнела не поэтому. В окне здания театра, к которому они приближались, она увидела отца. Пытаясь привлечь внимание дочери, Бубенцов отчаянно жестикулировал. Агент перехватил взгляд Настеньки.

– Кто этот глухонемой? – спросил агент.

– Это… это… – замялась Настенька, – наш импресарио! Он срочно зовет меня… на репетицию.

– Прекрасно! – сказал агент. – Идите репетируйте. Но передайте вашему импресарио, что умные люди так себя не ведут. В какое положение он меня поставил? А если б жандармы у входа его заметили?! Я бы должен был свистеть!

– Вы – великодушный человек! – Глаза Настеньки наполнились слезами.

– А, – отмахнулся агент, – глупости! Я сам отец! Идите! Только будьте осторожны!

Через секунду Настя пробежала через театральный подъезд, который охраняли жандармы.

Отца Настя отыскала в одной из костюмерных комнат, где он лихорадочно снимал и отшвыривал в стороны наряды разных эпох и народов.

– Кого мы только играем! – кипел артист от возмущения. – Короли, герцоги, псы-рыцари… Ни одного современника! Порядочному артисту убежать не в чем!

– Папенька! – воскликнула Настя. – Там, внизу, жандармы!

– Нет у тебя больше папеньки. Сирота ты! – Бубенцов приложил к себе дамское платье. – А может, в этом? Нет! Марию Стюарт мне не потянуть! Провалюсь!

– Скажи, в конце концов, что случилось?! – закричала Настя. – Зачем ты удрал? Я уже договорилась, чтоб тебя отпустили.

– Влип я! Понимаешь, влип! Сейчас расскажу… Где костюм Ивана Сусанина? Хоть и древность, но все-таки наш, русский, человек…

А в это время к подъезду театра подкатил открытый экипаж, в котором сидел забинтованный Артюхов. Дежурившие жандармы подскочили к начальству.

– Не появлялся? – спросил Артюхов.

– Олухи! – крикнул Артюхов. – С этого начинать надо! Обшарить помещение!

– Эх, не пришлось на сцене русского мужика сыграть – в жизни попробую! – Перед Настенькой стоял старик, с седой бородой, в армяке, перепоясанном веревкой, в аккуратных новеньких лаптях – одним словом, вылитый Иван Сусанин.

– Прощевай, чадо любимое, – заговорил Бубенцов, отвесив дочери низкий поклон до земли. – Ухожу я в нети, в скиты, за Волгу! Не найти меня там царским опричникам!

– Еще как найти! – сердито сказала Настя. – Не паясничай, папа. Надо идти к Мерзляеву и признаться во всем!

– А что с корнетом будет?

– Тебе-то что за дело? Что он тебе – сын, кум, сват? Из-за него мы в беду попали.

– И это говоришь ты, которую я взрастил и воспитал! Бубенцовы никогда подлостей не делали! Бубенцовы – такая фамилия…

– Хватит, – устало перебила Настенька. – Я это слышала много раз.

– Дочка, – вдруг нормальным человеческим голосом заговорил Сусанин, – он ради меня собой рисковал. В Сибирь пойдет, на каторгу… Жалко парня! Малый-то хороший, добрый.

– Образина чертова! – с раздражением сказала Настя. – Как вспомню его, балбеса, так в дрожь бросает!

– Как это я в него стрелой не попал? – вздохнул Бубенцов. – Попал бы – и ничего бы не было. Ах, чурбан гусарский!

– Остолоп! – поддакнула Настя.

– Видишь, и тебе он нравится. Как же такого парня предавать? – вздохнул Бубенцов. – Понимаешь, дочка?

– Понимаю! – согласилась Настя.

Обыскав фойе, жандармы вошли в зрительный зал. На сцене шла репетиция трагедии из древнеримской жизни. Патриции, сенаторы, консулы, гетеры и фурии, в тогах, туниках и сандалиях, плавно двигались по сцене…

«О всемогущий Юпитер, милость свою прояви, дерзких плебеев десницей срази повсеместно!» – завывал один из патрициев.

Во главе с хромым Артюховым жандармы прошли через зрительный зал и бесцеремонно вторглись на сцену.

– Господа актеры! – прервал гекзаметр Артюхов. – В театре – обыск. Ищем мещанина Афанасия Бубенцова. Кто его видел?

– Проведем поименное дознание! – сказал Артюхов, переждав паузу. – Вы кто? – обратился он к толстому усатому патрицию.

– Марк Тулий Цицерон! – ответил тот.

– Я не в этом смысле! – отмахнулся Артюхов. – По пачпорту отвечать!

– По пачпорту – Анна Петровна Спешнева!

Даже видавший виды Артюхов опешил.

– Так… А вы, мадам, кто будете? – обратился он к пышноволосой гетере.

– Федор Спиридонович Степанов!

– Так! – свирепел на глазах Артюхов. – Разберемся… А вы кто есть? – спросил он рогатого козлоногого фавна с веночком на голове.

– Марк Юльевич Мовзон!

– По пачпорту отвечать! – заорал Артюхов.

– Я – Марк Юльевич по паспорту, – испуганно ответил фавн.

– Ну вот что, – принял решение Артюхов, – здесь работа большая. Я вас всех выведу на чистую воду. Слушай мою команду: мужчины по пачпорту – налево, женщины – направо! Становись! Обнажайсь!

– Что делать? – размышлял вслух Бубенцов, расхаживая по костюмерной. – Придется бежать куда глаза глядят.

– А если поймают? – спросила Настя.

– Буду молчать! – с надрывом произнес Бубенцов. – Пусть терзают… Правду открывать нельзя!

– А зачем правду? – вдруг осенило Настю. – Бубенцовы не такая фамилия, чтоб говорить жандармам правду! Для них и сочинить можно.

– Что сочинить? Мол, меня отбили? – усмехнулся Бубенцов. – Да кому я сдался…

– Те, кто отбивал, не знали, кто ты такой, – перебила Настя. – Тебя в закрытой карете везли.

– А то! – Настенька начала фантазировать. – Раннее утро, туман..

– Не встревай! Туман… Из-за леса на рысях выскочили пять благородных всадников…

– А дальше что? – заинтересовался Бубенцов.

– Они были… в… черных костюмах и черных полумасках.

– На белых лошадях! – неожиданно подсказал Бубенцов.

– Молодец! – одобрила Настя. – Они напали на карету… схватили тебя и уволокли в поле. А там, разглядев тебя, вдруг крикнули: «О боже! Это не наш предводитель! Мы ошиблись!»

– Зачем же волокли? Раньше не могли понять, кто я?

– Так они на тебя мешок накинули, – быстро нашлась Настя.

– Ага! – оценил Бубенцов. – Так бы сразу и говорила.

– После чего они бросили тебя в густую, высокую рожь… – заключила Настя. – Ну как? Ведь натурально выходит!

– Натурально! – согласился Бубенцов. – Натурально, только вранье! Корнет ведь то же самое сказать на допросе должен, а мы с ним не сговорились… Не до того было…

В это время распахнулась дверь и в костюмерную заглянул один из актеров:

– Афанасий! Жандармы! Сюда идут!

Бубенцов инстинктивно рванулся к выходу. Настя побежала за ним.

– Папа! Надо уходить через пожарный люк!

– Дочка, лети в полк, найди Плетнева… Расскажи про то, что мы придумали. Ну, про тех, кто отбил… пять белых всадников на черных конях…

– Черных всадников на белых конях… – поправила Настя.

– Да, да… Ох, черт, самому бы не перепутать!

Весь этот разговор велся на бегу, пока Бубенцов с дочерью метались по коридорам театра. Но за каждым поворотом их встречали голубые мундиры, сторожившие все входы и выходы.

– Идем через сцену! – крикнула Настя. – Но там репетиция!

– Что репетируют? – озабоченно спросил Бубенцов.

– Ах, черт, не в то оделся! – воскликнул Иван Сусанин. – Ну, да где наша не пропадала!

В это время на сцене заканчивался досмотр. Подергав за усы последнего патриция и убедившись, что они настоящие, Артюхов скомандовал:

– Одевайтесь, Цицероны! Можете продолжать! – И заковылял со сцены в партер.

Полураздетые актеры и актрисы стали напяливать на себя тоги и туники, и Цицерон вяло пробубнил:

– «О всемогущий Юпитер, милость свою прояви мне! Дерзких плебеев десницей срази повсеместно…»

– «Я отомщу вам, клянусь златокудрой Венерой, – дала ему отповедь одна из упитанных гетер. – Пусть я навеки останусь бесплодной и чахлой…»

Внезапно за сценой раздался оглушительный звон колоколов. Актеры вздрогнули и оцепенели. Колокольный перезвон был явно неуместен, ибо действие пьесы происходило до возникновения христианства. Из-за кулис послышался могучий бас:

– Братья мои, дорогие плебеи и фавны! Если собрата свово вы предать не хотите, то помогите ему добежать до пожарного люка!

На сцене воцарилась жуткая пауза.

Уходивший Артюхов обернулся и с простодушным любопытством уставился на сцену.

Первым опомнился Марк Юльевич Мовзон.

– Что ж вы молчите, и ты, Цицерон, и другие? Или вам голос божественный этот неведом?

– Будем последними тварями, если ему не поможем! – включилась гетера.

Празднично ударили колокола. Под их перезвон на сцене появился, к великому изумлению римлян, бородатый мужик, в лаптях, с портретом российского императора.

Цицерон – на то он и был Цицерон – принял решение:

– Братья мои, мизансцена такая: все – на колени! Чу! Императора слышу шагов приближенье!

– Славься, сла-а-вься русский наш царь! – запел Бубенцов на известную музыку из оперы Глинки.

– Славься, сла-а-вься ты, наш государь! – дружно подхватили коленопреклоненные римляне.

Далее, что было уже совсем необязательным, мужик перекрестил язычников портретом, как иконой, и скрылся по ту сторону кулис.

– Пусть обойдут стороной его горе, беда и напасти! – велеречиво промолвил Марк Юльевич Мовзон.

– Нам бы, Марк Юльич, за это потом не пришлось отвечать бы, – пробормотал в изнеможении Цицерон, вставая с колен и вытирая холодный пот.

Актеры со страхом воззрились на Артюхова.

– Патриотическая вещица, – тоном мецената одобрил Артюхов и вдруг спохватился: – А кто этот бородач? Мы ж его не проверили!

– Это не бородач! – вдруг с пафосом воскликнул Цицерон. – Это – Иван Сусанин! Народный герой! Он жизнь за царя и отечество отдал! Двести лет назад! – И погрозил Артюхову пальцем.

Не привыкший к угрозам со стороны штатских, жандарм смущенно забормотал:

– А я чего? Я ничего! Отдал – и отдал… Молодец!

Из-за кулис счастливая Настенька жестами благодарила своих коллег.

Внезапно распахнулась дверь, ведущая из фойе, и в зал вбежал филер в гороховом пальто. Его лицо светилось торжествующей улыбкой.

– Господин Артюхов, – закричал он, – я его поймал!

– Какого Бубенцова? – отмахнулся филер. – Лучше! Можете меня поздравить. Я поймал того проклятого мужика, который продал мне птичку…

– Неблагонадежную. Помните, она выкрикивала такое, что я не решаюсь повторить… Он побежал, я – засвистел. Вон его ведут!

На этих словах два жандарма ввели в зал упирающегося Ивана Сусанина.

– Ошибка, братцы, ошибка произошла! – напирая на «о», по-вологодски говорил Бубенцов.

– «Ошибка»? – зашелся филер. – Я твою бороду из тысячи узнаю…

Актеры замерли. Настя выбежала на сцену.

– Ты мне жизнь поломал! – продолжал кричать агент. – Я из-за тебя ищейкой стал, не в театре будет сказано. И ты еще за того попугая целковый содрал, глаза твои бесстыжие!

Артюхов злорадно разглядывал бородача.

– Сусанин, говоришь? – Он протянул руку и дернул мужика за бороду.

– Ой! – вздрогнул филер, увидев лицо Бубенцова. – Это не он!

– Это – он! – улыбнулся Артюхов. – Здравствуй, Афанасий, здравствуй, голубчик!

Полковник Покровский в сопровождении господина Мерзляева шел по двору казармы. Гусарский полк жил своей обыденной жизнью: рядовые чистили коней, цирюльники прямо на улице брили гусарские физиономии, точильщик разбрасывал искры, заостряя вороненые клинки, повар в громадном котле помешивал поварешкой.

– Какой удалец ваш Плетнев! Мне доложили, он отчаянно сражался с заговорщиками! – лебезил Мерзляев. – Примите, Иван Антонович, мои искренние поздравления!

– Благодарю! – елейно ответил полковник. – А вас тоже можно поздравить? Поймали бежавшего бунтовщика?

– Пока нет! Но далеко не убежит… Хотя дело непростое. За всем этим кроется явный заговор…

– Уж конечно, – согласился полковник. – Желаю вам его поскорее раскрыть.

– Не сомневайтесь, раскроем… Хотелось бы потолковать с героем приключения.

– К сожалению, невозможно! – сокрушенно вздохнул полковник. – Корнет в лазарете. Налетчики сильно его повредили.

– По долгу службы я обязан его навестить, – сказал Мерзляев.

– К сожалению, не могу сейчас этого вам позволить, – вежливо заметил полковник.

– К сожалению, придется обойтись без вашего позволения, – так же вежливо ответил штабс-капитан. – Кстати, а как получилось, что Плетнев поехал сопровождать опасного преступника?

– Был бы не опасный – не поехал, – парировал Покровский.

– А вам не кажется странным, что боевой офицер вызвался помогать жандармам?

– Не понимаю вас, господин Мерзляев, – насупил брови полковник. – Странные у вас мысли… Он ведь помогал нашим жандармам, а не каким-нибудь там японским.

– Нет, порыв я одобряю! – отступил Мерзляев перед демагогическим демаршем. – Я к тому говорю, что это не положено… Не по уставу!

– А не по уставу – зачем же вы позволили? Как же вы маху дали, господин штабс-капитан?

Армия явно одерживала верх над жандармерией. Жандармерии это явно не нравилось.

– Дорогой мой Иван Антонович, – в слащавом голосе Мерзляева послышалась некоторая угроза, – в этой истории немало подозрительного. По вашему приказу корнет конвоирует бунтовщика. Далее… На экипаж нападают невесть откуда взявшиеся головорезы. Далее… Кто-то бьет по голове моего помощника. Далее… Корнет сражается как лев, много стреляет, – а он известен как меткий стрелок, попадает в туза за сто шагов, – а мы не находим ни одного трупа… Согласитесь, дорогой полковник, много неувязок! Я просто вынужден сообщить обо всей этой авантюре в Петербург, и тогда кое-кому может не поздоровиться.

– Совершенно с вами согласен, дорогой господин Мерзляев. – Полковник подошел к походной кухне, сделал знак повару. Тот привычным жестом налил ему миску щей. Полковник стал снимать пробу. – История действительно подозрительная… Не желаете отведать? – Полковник протянул миску жандармскому офицеру, тот жестом отказался. – Так вот… – Покровский начал свою речь и одновременно с аппетитом уплетал за обе щеки солдатский харч. – Жандармское отделение везет опасного бунтовщика и, заметьте, почти без охраны. Хорошо, я догадался послать на помощь храброго офицера. Далее: на экипаж нападают головорезы, про которых представитель третьего отделения изволит говорить, что они «невесть откуда»… Далее: помощника бьют по голове, а его начальник не знает кто! И далее: мой корнет, известный меткостью стрельбы, кладет на месте нескольких заговорщиков, а наши доблестные жандармы являются так поздно, что трупы успевают увезти и, может, даже закопать. И последнее, о чем вы забыли упомянуть: корнет в этой авантюре пролил кровь, а жандармы – чернила в допросах! Согласитесь, что я не могу не сообщить об этом в Петербург, и тогда кое-кому может не поздоровиться. – Полковник с аппетитом облизнул ложку.

– Господин полковник, – козырнул ему адъютант, – вас тут барышня ожидает…

– Не до барышень мне сейчас! – буркнул полковник.

– Она, собственно, не к вам, а к Плетневу хочет! – пояснил адъютант.

– А тому и подавно… не до того. Передай: у него все забинтовано, – по-солдатски пошутил Покровский.

– Зачем же так строго? – вмешался Мерзляев. – Герой имеет право на награду.

– Проси! – согласился полковник. – Посмотрим, что за птица!

– He буду мешать. – Мерзляев встал и направился в соседнюю комнату.

Настенька распахнула дверь.

– Добрый день, сударыня! – Полковник галантно пошел ей навстречу. – Мне доложили вашу просьбу. Вынужден отказать. Плетнев ранен и находится в лазарете.

– Мне нужно срочно с ним увидеться.

– А вы, собственно, кто ему?

– Ну… в общем… знакомая…

– К сожалению, не могу, – улыбнулся полковник, – у Алексея знакомых много, а здоровье – одно!

– Оставьте этот тон, полковник! – вспыхнула Настенька. – Я – его невеста!

– Простите старого осла! – смутился Покровский. – Мы тут совсем одичали в казармах… Рад познакомиться! Одобряю вкус и выбор корнета!

– Мне тоже приятно познакомиться с невестой господина Плетнева. – В дверях стоял Мерзляев. – Давайте навестим вашего жениха вместе, дорогая Настасья Афанасьевна.

Мерзляев вел Настеньку под руку. Вел мягко, но настойчиво. Они шли мимо казарм, и гусары с интересом посматривали на хорошенькую девушку.

Это интересно:  Кто Такой Гоген Солнцев

– Выходит, я получил отставку? – печально сказал Мерзляев.

– Выходит, – вздохнула Настенька.

– И это несмотря на охватившее меня чувство?

– И вы его любите?

– Невероятно! – с ехидцей заметил Мерзляев. – Тем более невероятно, что я был свидетель, как три дня назад в театре он впервые увидел вас! Такая пылкая любовь с первого взгляда?!

– Это бывает, – саркастически заметила Настя, – хотя бы судя по нашей вчерашней встрече.

– А как папенька относится к вашему жениху? Одобряет?

Нервы Насти не выдержали, она сорвалась:

– Господин Мерзляев, вы меня ревнуете или подозреваете?

– Я тебя допрашиваю, дура! – с неожиданной злостью процедил Мерзляев и тут же, вернув сладкую улыбку, произнес: – А впрочем, извините, несравненная Настасья Афанасьевна. Признаюсь честно, ревную…

Палата полкового лазарета. В госпитальной койке сидел, голый по пояс, Плетнев. Его мускулистый торс был перевязан крест-накрест белыми бинтами, а бесчисленные царапины замазаны зеленкой и йодом. В общем, он был колоритен, во всех смыслах этого слова. В руках корнет держал гитару, перебирая струны. Рядом с ним на стуле, в скромном платье, сидела Жужу, на коленях у нее был узелок.

Сердца томная забота, Безымянная печаль! Я невольно жду чего-то, Мне чего-то смутно жаль. Не хочу и не умею Я развлечь свою хандру: Я хандру свою лелею, Как любви своей сестру…

– Это, Леша, тебе от Зизи, – тихо, не прерывая песни, сказала Жужу и поставила на стол банку с вареньем. – Пряники – от Лулу, а вот пирог с грибами – от самой мадам…

И никто не приголубит, —

продолжал песню корнет, —

И никто не исцелит… Поглядишь: хандра все любит, А любовь всегда хандрит.

Тут Плетнев и Жужу почувствовали, что в палате кто-то есть, и обернулись на вошедших.

– Родной мой! Любимый! Что они с тобой сделали! – по-бабьи запричитала Настя и кинулась к раненому.

– Розанчик! – завопил Плетнев. – Какими судьбами! Вы…

Договорить ему не удалось. Настя обхватила руками могучее тело Плетнева и поцелуем заставила его замолчать. Внимательно наблюдавший за этой сценой Мерзляев отметил некое недоумение в глазах корнета, затем корнет зажмурился, что свидетельствовало о чрезвычайном восторге.

– Ну, я, пожалуй, пойду! – спокойно сказала Жужу, поднимаясь со стула. – Твоя мамзель тебя и покормит. Привет от всех наших. Поправляйся, Леша… – И она двинулась к выходу.

– Подождите! – остановил ее Мерзляев. – Кто такая?

– Жужу! Из заведения мадам Жозефины…

– Гостинцев принесла. Пусть поест домашнее. Что он все на казенных харчах…

– А эту даму знаете? – Он показал на Настю, которая упорно продолжала целовать корнета.

– Она давно за ним ухлестывает… Обесчестил, обещал жениться, а потом раздумал. Она даже к нам в заведение к нему прорвалась. Ну чего? Могу идти, господин жандарм?

– Идите, – разрешил озадаченный Мерзляев. – Подождите, а вы как сюда прошли?

– Так и прошла, – лениво сказала Жужу.

– Посторонних в полк не пускают.

– Это я-то им посторонняя? – засмеялась Жужу. – Ну, господин капитан, вы скажете… – И, не переставая посмеиваться, Жужу покинула палату.

– Вот уж сюрприз так сюрприз! – освободившись из Настенькиных объятий, произнес корнет, но выразить свои чувства ему не удалось. Настенька с криком: «Молчи! Тебе вредно разговаривать!» – повторила свой поцелуйный маневр.

– Прекратите! – раздраженно рявкнул Мерзляев. – Сцена разыграна блистательно!

– Это бестактно, в конце концов! – Настенька гневно обернулась. – Оставьте нас одних!

– Действительно! – Плетнев тоже возмутился. – Чего уставился?!

– Господин корнет, извольте встать перед старшим по званию! – приказал Мерзляев.

– Вставать мне доктора запретили, – нахально ответил Плетнев. – А перед дамами чинами щеголять неблагородно. Подглядывать – тем более.

– Не читайте мне нотаций! Кстати, здесь, – Мерзляев указал на пустую койку, стоявшую рядом в палате, – здесь должен лежать больной. Где он?

– Ваш соглядатай, что ли? Его унесли…

– После переломов! – дружелюбно разъяснил Плетнев. – Все ясно или еще есть вопросы?

Мерзляев закусил губу и выскочил из палаты, хлопнув дверью.

Избавившись от опасного свидетеля, Настенька попыталась освободиться из объятий, но не тут-то было. Корнет был охвачен страстью:

– Сударыня, я вас обожаю! Я – на вершине блаженства. Вы – мой идеал! Как вас зовут?

– Подождите! – Насте все же удалось вырваться. – Я – дочь того человека, которого вы спасли сегодня на рассвете. Он меня послал к вам. Его схватили. Теперь его и ваша жизнь зависят от того, что вы скажете… Понимаете? Вы должны говорить одно и то же… Понимаете?

– Вон оно что! – Плетнев посерьезнел. – Сударыня, я восхищен вашим отцом! Разрешите пожать вашу руку! – Он взял Настеньку за руку и, воспользовавшись этим, попытался при влечь девушку к себе.

– То, что я вам скажу, очень важно! – Настя оттолкнула Плетнева. – Запомните: на вас напали всадники на белых лошадях. Они были в черных костюмах и в черных полумасках…

– Красиво! – оценил корнет.

– Чего тут запоминать… Черные – белые…

– Нападающих было пятеро! Поняли?

– Ну уж нет! – неожиданно заартачился Плетнев. – Тридцать как минимум…

– Да вы что? Рехнулись? Говорят вам – их было пятеро!

– Не обижайте, сударыня! Кстати, как вас зовут. Какие пятеро! – Корнет искренне засмеялся. – Пятерых я бы уложил одной левой… Нет! Тридцать – и точка!

– Вы что, издеваетесь? – начала злиться Настя.

– Ладно, – сделал уступку корнет, – только ради вас: двадцать, и ни копейки меньше!

– Болван! – вспылила Настя. – Вы погубите отца!

– Хорошо! Поскольку уважаю вашего папашу… Как говорится, ни нашим ни вашим. – И корнет назвал окончательное число: – Двенадцать! Больше уступить, сударыня, не могу – перед ребятами стыдно, засмеют.

– Хотите в беду попасть – несите что угодно. Я вас предупредила! Прощайте! – Настя пошла к двери.

– То есть как «прощайте»? – Корнет был искренне изумлен. – И это все?

– Что «это»? – не поняла Настя.

– Ну, это… Поцелуи… Признания… Это что ж? Спектакль?

– И вы поверили, что правда? – улыбнулась его наивности Настя.

– Как же можно такими святыми вещами играть? – Плетнев был обижен и оскорблен. – Я к вам – со всей душой. А вы… За что?

Настя посмотрела на убитого горем Плетнева, пожала плечами и устремилась к выходу.

– Ничего не буду говорить! – взъерепенился корнет. – Пусть – тюрьма! Пусть – Сибирь! Сорок их было! – И для усиления добавил: – И без масок!

Негодующий Мерзляев шел к своему экипажу. Навстречу ему выскочила бричка, которую погонял Артюхов. Увидя шефа, подручный резко осадил коня.

– Разрешите доложить, господин штабс-капитан! – радостно крикнул Артюхов. – Поймали! Пытался бежать в переодетом виде…

– Без вас не посмели. Но по дороге в тюрьму он мне рассказывал: мол, какие-то пятеро… На белых лошадях… Лиц сподвижников не разглядел, потому что были в полумасках…

В уме Мерзляева мгновенно промелькнула догадка.

– С дочерью он виделся перед арестом?

– Так точно! Виделся!

– Ах, черт! – выругался Мерзляев.

– Агент наказан! – поспешил оправдаться Артюхов, но Мерзляев его уже не слушал.

– Актерка! Дездемона! Обвели вокруг пальца! – И с неожиданной резвостью Мерзляев припустил к лазарету.

В палате шло бурное объяснение.

– И вот из-за вашей бесцеремонности папенька угодил в тюрьму, – заканчивала Настя свой обвинительный монолог. – А дальше он подвергся таким испытаниям, о которых я не имею права вам поведать! Какие же чувства можно к вам испытывать?!

– Простите великодушно! Не знал! Виноват! Но поймите – воспылал… Чистая любовь! Одним словом, ураган души, кстати, как вас зовут?

– Ах, «чистая любовь»? А эта самая… которую я здесь только что видела?

– Жужу, что ль? Это – мой товарищ!

– «Товарищ»? – Настенька зашлась от возмущения. – Впрочем, мне плевать! – опомнилась она. – Меня это не волнует! Ничего, кроме отвращения, я к вам не испытываю… Любимый мой, Лешенька, желанный… Счастье мое ненаглядное! – И Настя повисла на Плетневе, покрывая его жаркими поцелуями, поскольку увидела в дверях вошедшего штабс-капитана.

– Я на седьмом небе, любовь моя! – воскликнул корнет, прижав девушку к груди.

– Извините, господа, я прерву вашу семейную идиллию, – сухо сказал Мерзляев.

– Да что ж это такое, в конце концов? – возмутился Плетнев. – Выйдите вон!

– Сначала ответьте на вопрос: кто на вас напал?

– Сначала меня арестуйте, а потом допрашивайте!

– Думаю, придется удовлетворить вашу просьбу, – резко ответил жандармский офицер. – И все-таки – кто напал?

– Чтоб он от нас отвязался, ответь ему, Леша! – посоветовала Настя.

– Пять всадников! На белых конях! В черных костюмах и черных полумасках, – заученно отбарабанил корнет и не удержался: – Остальных, не помню сколько, положил на месте!

– Я так и думал! – протянул Мерзляев. – Теперь мне ваша неблаговидная роль, сударыня, ясна до конца. Думаю, мы продолжим разговор с вами в другом месте.

– Леша, солнышко мое! – Настя испуганно прижалась к корнету. – Этот тип меня преследует! Он сделал мне гнусное предложение…

– Что? – взревел корнет. – Стреляться! Здесь! Сейчас! Немедленно!

– Попрошу не выходить из помещения, – холодно приказал Мерзляев. – Через пятнадцать минут здесь будут жандармы…

– Трус! Ничтожество! Подлец! – продолжал выкрикивать оскорбления корнет. – Будешь стреляться или нет, сукин сын?

– Милостивый государь, – хладнокровно произнес Мерзляев. – При исполнении служебных обязанностей я не стреляюсь, а стреляю! – И, круто повернувшись, покинул лазарет.

– Ну, все! – вздохнула Настя. – Он нам этого не простит.

– Не сердитесь на меня, – удрученно пробормотал Алексей. – Не сдержался… Все испортил!

– Лешенька, – нежно произнесла Настя и подошла к корнету. – Горе мое… ненаглядное! – Она ласково погладила его по лицу.

– Он что, подглядывает опять? – недоверчиво спросил Плетнев и отстранился.

– Нет… Я не поэтому! – Настя прильнула к корнету.

– Родная моя! Желанная! Я вам раб навеки! – И вдруг Плетнев снова запнулся. – Кстати, сударыня, как вас зовут.

В уютном тюремном кабинете господин Мерзляев кормил рыбок.

Не прерывая этого важного занятия, он вел беседу с актером Бубенцовым. Впрочем, вряд ли допрос можно считать беседой… Ссадины и синяки на лице актера свидетельствовали об этом.

– Любезнейший Афанасий Петрович! Ну зачем вы меня обманываете? Я сам ценю шутку, но всему же есть предел. Мы с вами – два просвещенных, уже не молодых человека, неужели мы не найдем общий язык?!

– Да что ж вы мне не верите? – канючил Бубенцов. – Зачем мне вам врать? Налетели, уволокли, отвезли в поле, закричали: «Ах, это не предводитель, мы ошиблись!» – и бросили в густую рожь…

Тюремный писарь старательно фиксировал на бумаге каждое слово.

– В густую, высокую рожь! – Мерзляев сделал ударение на слове «высокую». – Плохо помните текст роли, господин артист. Все эти романтические бредни мы уже занесли в протокол, но меня интересует правда… А правда проста: сопляк корнет не подозревал, что наш расстрел – маскарад, сыграл в благородство и отпустил вас…

– Ну, а мне-то на кой убегать?!

– Очевидно, тоже… из благородства!

– Это во мне-то благородство? – засмеялся Бубенцов. – Обижаете, господин начальник! Благородство – это по вашей части… по дворянской!

– Почему вы сразу не явились ко мне после того, как вас бросили в густую, высокую рожь? Зачем-то переоделись и пустились в бега.

– Честно признаюсь, ваше высокоблагородие. Боялся – не поверите!

– Правильно боялись. Не верю!

– Значит, правильно делал, что бежал, – логично подвел итог Бубенцов.

– Корнета подвести боитесь! – размышлял вслух Мерзляев. – Нашли кого жалеть. Этого солдафона?

– Опять обижаете! – с пафосом воскликнул актер. – Уж кого я ненавижу, так его. Я ж в него целил, а не в госпожу губернаторшу. Это он нам спектакль сорвал. Он меня до тюрьмы довел. Он меня на расстрел повез…

– И дочку вашу обесчестил, – как бы невзначай закончил перечень Мерзляев.

– Что? – Актер осекся. – Как? Что вы имеете в виду?

– То и имею! – развел руками штабс-капитан. – Есть свидетели…

– Врешь! – сорвался Бубенцов.

– Разделяю ваше отцовское горе, – сокрушенно сказал Мерзляев. – Поэтому подумайте, стоит ли его выгораживать… Артюхов! – позвал он своего подручного, стоявшего у двери. – Пригласи-ка сюда господина Плетнева! А вы, – добавил он, обращаясь к артисту, – посидите тут, в уголочке, поразмыслите, послушайте…

С шумом распахнулась дверь, и в кабинет начальника тюрьмы ворвался корнет.

– Выражаю свой протест, господин штабс-капитан, – отчеканил Алексей. – Почему меня не поместили в одной камере с невестой? Это бесчеловечно!

– У нас тюрьма, а не будуар! – жестко сказал Мерзляев. – И прошу, оставьте казарменные замашки. Вы – на допросе.

– А после допроса – дуэль! – продолжал буйствовать Плетнев. – Стреляемся с десяти шагов!

– Устал я от вас, дорогой мой Алексей Васильич, – вздохнул Мерзляев. – Ну, будет ребячиться. Оба были не правы, погорячились. Давайте-ка перейдем к делу.

Плетнев с полуслова понял, чего от него хотят, и привычно зарапортовал:

– Налетела банда! Белые лошади, черные костюмы, черные полумаски…

– Хватит, хватит! – остановил Мерзляев. – Полумасками, полусказками сыт по горло. Посмотрите-ка на этого человека, – указал он на сидящего в углу Бубенцова. – Как вы думаете, кто это?

– Что ж тут думать? Бунтовщик, которого отбили сподвижники…

– Да кому он сдался-то? Вы действительно поверили, что это ничтожество – якобинец? Перед вами – актеришка, которого мы наняли за тридцать сребреников, чтоб он разыграл перед вами сцену расстрела. Патроны-то были холостыми! И он согласился! Человек без стыда и совести… Мелкий жулик, шулер… И вы из-за этой мрази готовы в Сибирь?

Плетнев от удивления разинул рот и уставился на Бубенцова.

– Он – наш агент! Вспомните: когда вы его отпускали, он, поди, и бежать не хотел?

Плетнев вспомнил и насупился.

– А то, что он слова красивые кричал, – добивал корнета Мерзляев, – так это все актерство было. Притом низкого пошиба.

– Вот уж нет, господин опричник! – Бубенцов в ярости вскочил. – Ложь! Не судите о людях по себе! Господин корнет, все – клевета!

Мерзляев, не ожидавший такого поворота, с изумлением посмотрел на Бубенцова.

– Ты что? Уж не хочешь ли сказать, Афанасий, что ты – заговорщик?

– Попрошу не тыкать! Бубенцовы не жулики и не шулеры! Бубенцовы – такая фамилия… Да, черт возьми, я – заговорщик! И горжусь этим! И наше тайное общество еще спасет несчастную Россию от ига тиранства!

Мерзляев закрыл лицо руками и тихо произнес:

– Понимаешь, что сейчас этими словами ты сам себе смертный приговор подписал?

Наступила тишина. Плетнев с восхищением смотрел на Бубенцова.

– Настю приведи, – приказал Мерзляев Артюхову…

Корнет приблизился к Бубенцову, щелкнул каблуками:

– Господин карбонарий, хочу сделать признание!

Испуг промелькнул в глазах Бубенцова. Мерзляев насторожился. Писарь обмакнул перо в чернильницу.

– Милостивый государь, прошу руки вашей несравненной дочери. Потому что не мыслю жизнь без нее! Потому что обожаю!

Писарь спросил у Мерзляева:

– Пиши, – махнул рукой Мерзляев. – Бумага все стерпит…

Писарь поскрипел пером и повернулся к Бубенцову, ожидая ответа.

– Спасибо, господин корнет, – растроганно сказал Бубенцов. – Если Настя согласна, разве я могу быть против? Благословляю!

Артюхов ввел Настю.

– Сударыня, – обратился к ней Мерзляев, – помогите. Дело в том, что эти два близких вам человека просто сбрендили. Ваш отец добровольно признался, что он крупный деятель тайного антиправительственного общества. Корнет подтверждает, что вашего отца отбили его так называемые сподвижники. Так вот, я вас спрашиваю, кто ваш отец – актер или бунтовщик?

– Конечно, актер, – поспешила ответить Настя.

– Фу, – с облегчением вздохнул Мерзляев. – Наконец-то нашелся один разумный человек. – Что вы на это скажете, господин отец?

– По-вашему, актер не может быть бунтовщиком? – Бубенцов упрямо стоял на своем. – Театр – это ремесло, а бунт – призвание!

– Видите, с какой настойчивостью Афанасий Петрович хочет сделать вас сиротой? Я-то считаю, что вашего отца отпустил Плетнев. Умоляю, скажите правду.

Настя перевела взгляд с отца на жениха.

– Хорошо! Скажу правду! – Голос Насти дрогнул. – Во всем виновата я.

Писарь уронил перо. Мерзляев, Бубенцов и Плетнев уставились на Настю.

– Да я! И нечего на меня пялить глаза! – Настю охватило вдохновение, она была достойной дочерью и не менее достойной невестой. – Я наняла пятерых разбойников. Они налетели и освободили отца, которого безвинно везли на расстрел! И я была в отряде… в мужском костюме… в черной полумаске…

– Неправда! – закричал Бубенцов.

– Не было ее там! – подтвердил Плетнев.

– Не слушайте их! – упорствовала Настя. – Я, Настасья Бубенцова, организовала нападение. Пишите!

– Заносить в дело? – спросил писарь.

– Ты что? – остановил его Мерзляев. – Над нами весь департамент хохотать будет…

– Пишите, я требую! – крикнула Настя.

– Сударыня, умоляю, только не утверждайте, что это вы так отдубасили своего жениха! – отмахнулся Мерзляев. – И вообще… Хватит… Мне эта игра в благородство осточертела. Нет благородных людей в России. Не доросли. Рылом не вышли… Черт с вами! Доведем наш спектакль до конца. Вы, молодые люди, свободны. Вам можно позавидовать, впереди у вас медовый месяц… А ты, Афанасий, приготовься к большой ложке дегтя! Руководитель тайного антиправительственного заговора – это, брат, дело серьезное…

– Да какой он руководитель! – вмешалась Настя, но Мерзляев резко прервал ее:

– Слово не воробей, сударыня! Что сказано, то сказано! А что сказано, то записано. – Мерзляев подошел к окну и задумчиво посмотрел на улицу.

За окном шумела улица, мчались экипажи, скакали верховые, гуляла публика, торговцы предлагали свой товар – одним словом, Губернск жил обычной жизнью.

– Эх, дурь наша российская! – вздохнул Мерзляев. – Понимаю, когда самозванец – на трон, но самозванец на плаху? Получилось, как у Александра Сергеевича: «Прибежали в избу дети, второпях зовут отца: тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца»!

Артюхов подошел к столу, взял у писаря допросные листы, стал их сшивать.

– Какого мертвеца?! – первой опомнилась Настя. – Не имеете права!

– Беззаконие! – крикнул Плетнев. – Я не позволю!

– Как это? За что? Как же так, не разобравшись… – До Бубенцова только сейчас дошло, что его ожидает. – Произвол! Артюхов… Егорыч, погоди, что ты делаешь? Дело-то белыми нитками шито!

– Суровыми, братец, – сладострастно сказал Артюхов, перекусывая нитку, – суровыми…

В парке губернаторского дворца были накрыты праздничные столы. Нарядная публика – весь цвет Губернска – собралась для торжественных проводов гусарского полка. На специально сооруженном помосте играл военный оркестр. Лакеи разносили вина.

За ломберными столиками шли карточные баталии. Парочки танцевали модный для того времени падеграс.

Светило солнце. Погода и вино способствовали хорошему настроению собравшихся, хотя скорая разлука с любимцами города накладывала на весь этот красочный пикник некий налет грусти.

– Господа! Друзья мои! – Губернатор поднялся из-за стола с бокалом шампанского. Рядом сидела его супруга, за которой галантно ухаживал полковник. – Господа! Сегодня у нас у всех радостный день…

– Печальный, – тихо поправила его губернаторша.

– Да… Радостный и даже печальный, – привычно подхватил губернатор. – Мы прощаемся с нашими доблестными воинами. Они заняли наш город и наши сердца без единого выстрела. Они разбудили нашу сонную провинциальную жизнь… Они… Они… – Он беспомощно посмотрел на губернаторшу, ожидая подсказки.

– Оставили неизгладимый след, – подсказала губернаторша и нежно улыбнулась полковнику.

– Оставили неизгладимый след! – обрадованно подхватил губернатор. – И мы все, и наши жены, и наши дети…

– Будущие! – озорно подсказал сидевший неподалеку, рядом с привлекательной молодой помещицей, Симпомпончик.

– Разумеется, будущие! – подхватил губернатор, но тут же был остановлен негодующим возгласом супруги: «Же ман си па, Алексис!» (Что означало в переводе с французского: «Не пори ерунду, Алексей!») – Одним словом, вы поняли чувства, переполняющие меня. Поэтому позвольте от имени всех – ур-ра!

За столами грянули «ура!», зазвенели бокалы.

Оркестр заиграл нечто бравурное.

Среди гостей сновал Артюхов с подносом, уставленным бокалами, и внимательно прислушивался к разговорам. Подойдя к одетому в элегантный фрак Мерзляеву, Артюхов протянул и ему поднос с напитками.

– Что нового? – тихо процедил сквозь зубы Мерзляев.

– Майор Румянцев просадил в вист две тысячи.

– Некоторые о вас, извините, неблаговидно высказываются…

– Минуточку, у меня тут помечено… – Артюхов достал из кармана шпаргалку. – Господин полковник обозвал вас… – Артюхов шепнул на ухо Мерзляеву. – Прапорщик… ну, который прозван Симпомпончиком… он назвал вас… – Артюхов шепнул. – А потом еще и так… – Артюхов шепнул снова. – Ну и рядовые оскорбления, вроде «жандармская крыса», «кровопивец», «душегуб», «сукин сын»…

– Хватит! – прервал Мерзляев. – Чем занимается поднадзорный Плетнев?

– Ничего предосудительного – милуется с невестой. В беседке.

– Актеры Настасье Афанасьевне приданое собрали… Всю выручку от представления…

– И день свадьбы назначен? – зло спросил Мерзляев.

– Думаю, так! – сказал Артюхов.

– Знать должен! – вдруг сорвался Мерзляев. – Думать он мне еще будет. Мыслитель! – Мерзляев выхватил у Артюхова бумажку со списком оскорблений. – «Жандармская крыса»… «Кровопивец»!

Раздались возгласы: «Просим! Просим!»

– Иван Антонович, ну ради меня! – умоляла губернаторша полковника.

Полковник поцеловал ей руку, пожал плечами, мол, нельзя же отказать даме, крикнул: «Яшка!» Подбежали два цыгана с гитарами.

– Вашу коронную? – услужливо спросил Яшка. – «Я пережил»?

Глаза полковника погрустнели.

– Это я пережил, брат Яша! – вздохнул он и запел:

Я пережил и многое и многих, И многому изведал цену я. Теперь влачусь один в пределах строгих Известного размера бытия. Мой горизонт и сумрачен, и близок, И с каждым днем все ближе и темней. Усталых дум моих полет стал низок, И мир души безлюдней и бедней. По бороздам серпом пожатой пашни Найдешь еще, быть может, жизни след — Во мне найдешь, быть может, след вчерашний, Но ничего уж завтрашнего нет. Жизнь разочлась со мной: она не в силах Мне то отдать, что у меня взяла, И что земля в глухих своих могилах Безжалостно навеки погребла.[2]

Романс слушали внимательно и печально. Во время пения полковника к столу приблизился Артюхов и незаметно передал Насте записку. Настя прочитала и поспешила за Артюховым.

За длинным пустым столом сидел господин Мерзляев. Увидев Настю, он вскочил, предупредительно пододвинул ей стул. Настя демонстративно продолжала стоять.

– Слушаю вас, господин Мерзляев!

– На правах старшего и по долгу человека, который вас безответно любит, умоляю: не торопитесь замуж за Алексея Васильича.

– Это вас не касается! – вспыхнула Настя. – Или вы передали мне приказ третьего отделения?

– Сколько бы вы ни оскорбляли меня, я все приму… Стерплю! Чувств ваших мне пока не завоевать, но я обращаюсь к рассудку. Не спорю: Алексей Васильич для вас – завидная партия. Он молод, дворянин, хорош собой, храбр, щедр… но, простите, мягко говоря, не умен… и, к сожалению, не благороден!

– Кому как не вам рассуждать о благородстве! – иронично прервала его Настя.

– Настасья Афанасьевна, – с печальной улыбкой произнес Мерзляев. – Я скажу вам сейчас нечто важное: я прошу вашей руки. Прошу стать моей женой. Я хочу разделить с вами оставшиеся дни… Ради вас я отказываюсь от блестящей карьеры, от эполет полковника, я попаду в немилость… Подумайте, жандармский офицер женится на дочери государственного преступника. Вы понимаете всю величину подобной жертвы? Нет, я имею право говорить о благородстве!

– Безусловно! – усмехнулась Настя. – Вы умны, вам присуща тонкость чувств, вы благородны… вы отважны, а главное – что вы все это сами о себе сообщили. Верно! Мой Алеша не так умен! Ему вовек не догадаться, что благородством можно торговать…

– Ну что ж, – вздохнул Мерзляев, – очень жаль, что вы оказались глухи к моим призывам. Забудем про этот разговор! Видно, моя участь – быть одиноким странником… Это страшно, Настасья Афанасьевна! Ладно! Доиграем нашу комедию до конца. Ваш избранник завтра же утром покажет, на что он способен! А вы, сударыня, после этого будьте счастливы, если… сможете!

Распорядитель бала провозгласил:

– Внимание, господа! Сейчас наша несравненная госпожа Бубенцова одарит нас своим талантом!

На эстраду вышла Настенька.

Раздались громкие аплодисменты. Алеша Плетнев охотно принимал их на свой счет и раскланивался.

– Я спою песню, которая посвящается мужественным героям двенадцатого года! – объявила Настя.

– Прелестная девушка! – Губернатор обернулся к стоящему рядом Мерзляеву. – Этому Плетневу крупно повезло.

– Кстати, – продолжал губернатор, – она подала мне прошение о своем несчастном отце…

– Потом, ваше превосходительство! – вежливо остановил его Мерзляев, ибо Настенька начала петь:

Вы, чьи широкие шинели Напоминали паруса, Чьи шпоры весело звенели И голоса. И чьи глаза, как бриллианты, На сердце оставляли след — Очаровательные франты Минувших лет. Одним ожесточеньем воли Вы брали сердце и скалу — Цари на каждом бранном поле И на балу. Вам все вершины были малы И мягок самый черствый хлеб, О, молодые генералы Своих судеб! О, как мне кажется, могли б вы Рукою, полною перстней, И кудри дев ласкать, и гривы — Своих коней. В одной невероятной скачке Вы прожили свой краткий век… И ваши кудри, ваши бачки Засыпал снег. Вы побеждали и любили Любовь и сабли острие… И весело переходили В небытие…[3]

Аплодисменты. На сцену полетели цветы…

– Прелесть! – сказала губернаторша.

– Так вот, – губернатор вновь обратился к Мерзляеву, – насчет ее папаши. Этого актера… Будем гуманны… Надо бы его выпустить. Сделаем этой девочке свадебный подарок!

– Я его прощаю, – поддакнула губернаторша.

– К сожалению, все оказалось значительно сложнее, – сказал Мерзляев. – Этот Бубенцов замешан в антигосударственном заговоре, в чем и сам сознался… Завтра утром молодцы нашего дорогого полковника, – Мерзляев улыбнулся Покровскому, – отправят мятежника на тот свет!

– Что? – побледнел Покровский. – Опять. Да как же можно… Подозреваемого человека…

– Подозреваемые – вот, – Мерзляев показал широким жестом на танцующую публику, – веселятся. А он – приговоренный!

…Ах, какое славное, чудесное утро выдалось в тот роковой день! Щебетали птички, роса блестела под ранними лучами солнца, и снова по живописным окрестностям Губернска ехал черный тюремный экипаж. Но на сей раз за каретой скакал конвой – шесть вооруженных жандармов. На козлах вновь сидел Артюхов, а внутри кареты господин Мерзляев личным присутствием скрашивал последние минуты смертника.

– Красотища какая! – сказал Мерзляев, глядя в окно кареты. – Не жаль прощаться-то со всем этим?

– Не бродить тебе больше по траве. Не видеть восхода. В речке не искупаться! – сочувственно вздохнул Мерзляев. – Заигрался ты, Афанасий. Ох, заигрался! Но сейчас – публики нет, протокол не ведется – скажи мне-то… по-человечески: как все было на самом деле?

– А было так, – задумался актер. – Жил я себе жил, никого не трогал. Выступал на подмостках, людей забавлял. Дочь растил. Одним словом, благонамеренный мещанин… А встретился с вами, познакомился, пригляделся и понял, что от настоящей-то жизни я прятался. Настоящая жизнь у меня, можно сказать, только начинается.

– И скоро кончится, – заметил Мерзляев. – Через несколько минут…

– Настоящая жизнь долгой не бывает, – философски сказал Бубенцов. – Мне хоть два дня выпало. А вот вас, господин штабс-капитан, пожалеть можно…

– М-да… – протянул Мерзляев. – Неумно мы порой работаем. Грубо… Парадокс получается: из простых обывателей врагов отечества делаем…

– А вы от имени отечества не выступайте: оно само разберется, кто ему враг, а кто друг!

Тюремная карета в сопровождении эскорта въехала на холм, где росли три сосны. К деревьям были привязаны гусарские кони. Назначенные в наряд гусары, среди которых был и Плетнев, угрюмо наблюдали, как приговоренного выводили из кареты. Чуть поодаль расхаживал взад и вперед мрачный полковник Покровский.

– С добрым утром, господа гусары! – приветливо поздоровался Мерзляев.

Гусары демонстративно промолчали.

– Иван Антонович, рад вас видеть, – как ни в чем не бывало приветствовал полковника штабс-капитан.

Полковник отвернулся и не ответил.

– Ну вот и поговорили! – Стараясь замять неловкость, Мерзляев улыбнулся. – Действительно, к чему терять время? Перейдем к делу! Господин Бубенцов, будьте добры, займите-ка свое место. Вы знаете какое. Сами выбирали.

Бубенцов молча поднялся на пригорок. Одет он был в тот же мужицкий армяк, грубые портки, лапти… Он занял позицию и повернулся лицом к гусарам.

– Наряд, стройся! – скомандовал Мерзляев.

Пять гусаров нехотя выстроились в ряд.

– Раздать ружья! – последовал новый приказ.

Артюхов вместе с жандармом обошел строй и вручил каждому гусару по ружью.

Наблюдавший за этой процедурой полковник неожиданно крикнул:

– Корнет Плетнев! Выйти из строя!

Плетнев повиновался команде. Полковник подошел к нему, не говоря ни слова взял ружье и занял в строю место корнета.

– Продолжайте, господин штабс-капитан!

– Иван Антонович, – нахмурился Мерзляев. – Зачем же так? Прошу вас, не вмешивайтесь!

– Командуйте! – процедил сквозь зубы Покровский.

– Я не могу отдавать приказы полковнику.

– Совесть-то у тебя есть, Мерзляев? – Полковник был в ярости. – Ты же, небось, в Бога веруешь? Да как же можно заставлять парня стрелять в отца своей невесты?!

– Прекратите балаган, полковник! – побагровел Мерзляев. – Ведите себя достойно при подчиненных! Интересы государства выше родственных! Корнет, встать в строй!

– Корнет, не вставать в строй! – крикнул полковник.

– Слушаюсь, господин полковник! – отчеканил Плетнев.

– Я подам рапорт. И на вас, и на корнета!

– Эк удивил! – усмехнулся полковник.

– Конвой! – спокойно сказал Мерзляев. – Отобрать ружье и вывести полковника из строя.

– Посмотрим, как у них это получится? – Гусары окружили своего командира.

Расстрел зашел в тупик.

– Господа, – неожиданно вмешался в конфликт приговоренный, – не портите себе жизнь из-за моей смерти! Господин полковник, я ценю ваше мужество. Потому что в таких делах быть смелым труднее, чем в бою. И вы, ребята, – добавил он, глядя на гусаров, – не вздумайте бросать ружья. Этот жандарм только того и ждет. Не жалейте меня! Моя песня все равно спета. А тебе, сынок, – обратился он к Плетневу, – уж придется нести свой крест до конца. Я тебе этот грех прощаю. Живи, не мучайся. Господин штабс-капитан, – повернулся он к Мерзляеву, – исполните последнюю просьбу: разрешите обнять Алексея?

– Разрешаю! – буркнул Мерзляев. – Но только побыстрее, а то процедура слишком затянулась.

Бубенцов и Плетнев пошли навстречу друг другу.

– Ты чего нос повесил? – Бубенцов приблизился к корнету. – Настю люби, не бросай, она девушка хорошая. Чего ревешь-то? Не стыдно? Когда целить будешь, думай, что в него стреляешь, – кивнул в сторону Мерзляева, – оно полегче будет… Ну, давай обнимемся на прощание!

Бубенцов и Плетнев крепко обнялись. Во время объятий Бубенцов неожиданно выхватил из-за пояса корнета пистолет и отскочил в сторону.

– Нет, говоришь, благородных людей в России? – крикнул Бубенцов Мерзляеву. – Врешь! Полно! Жаль, сейчас одним меньше станет…

Он приставил пистолет к сердцу, выстрелил, упал на землю.

Наступила тишина. Все замерли.

– Ну, хватит, Афоня… Будет дурака-то валять. Вставай! – неуверенно пробормотал Артюхов. – Ваше благородие, он что. Взаправду?!

Мерзляев кинулся к Бубенцову, склонился над ним.

– Эх, дурак ты, дурак несчастный! – Мерзляев тряс безжизненное тело. – Что ты наделал?! Как же это получилось?

Внезапно Плетнев выхватил из рук полковника ружье, прицелился в Мерзляева и спустил курок. Грохнул выстрел, но Мерзляев остался невредим. Плетнев рванул ружье у стоявшего рядом гусара и пальнул еще раз.

– Стреляй! Стреляй, дубина! – заорал в отчаянии Мерзляев. – Все стреляйте, олухи! Патроны-то холостые… А вы поверили… Да разве я имею право – без суда и следствия? Это ж не казнь была, а так… Я думал попугать!

– Ах, зверь! Холостые? – Лицо Плетнева исказила гримаса ненависти. – Да я тебя… сейчас.

Он побежал на Мерзляева со штыком наперевес. Жандармы набросились на корнета, началась свалка.

Мерзляев не обращал на это никакого внимания. Он положил мертвое тело на траву, поднялся с колен и пошел прочь…

– Боже! Какая жуть! Темные люди! В какое время я живу. За что, Господи. Как же я Насте объясню. Нет, нет! К черту! Все бессмыслица! Да будет ли когда-нибудь на этой земле порядок? Что же у нас все кровью-то кончается?

Штабс-капитан шел полем, не разбирая дороги, и размазывал по лицу слезы…

А когда зарю сыграли, Бабы слезы утирали, И, в котомки взяв харчи, Уходили трубачи! Туру-рум! Ту-ру-рум! Ту-ру-рум!

Так оно и было на самом деле. Гусарский полк покидал гостеприимный Губернск. Перед полком шагал военный оркестр, наяривая залихватский марш. Впереди полка на лихом коне гарцевал бравый старый полковник. За ним, под звонкий цокот, прошли ослепительные майоры, волшебные штабс-капитаны, неотразимые поручики, восхитительные корнеты.

Город провожал своих любимцев. На балконах, в распахнутых окнах домов, в оживленной толпе были видны печальные лица женщин и повеселевшие физиономии их мужей.

Несмотря на бравурную музыку, было грустно, как и положено при разлуке. Гусары посылали воздушные поцелуи своим избранницам, избранницы украдкой утирали слезы, навеки запоминая «виновников милых проказ». Шум, возгласы, прощальные крики, цокот копыт – полк продолжал свой победный уход из покоренного города. Вдруг случилось непредвиденное: прямо перед носом колонны через улицу, усыпанную цветами, перебежала отвратительная, драная черная кошка…

Оркестр встал как вкопанный. Музыка сбилась и смолкла. Полк замер. Толпа затаила дыхание.

На мужественном лице полковника мелькнуло сомнение, но, вместо того чтобы привычно скомандовать: «За мной, ребята!» – он опустил голову, повернул коня и повел полк в боковую улицу.

Г о л о с з а к а д р о м:

«На этом, собственно говоря, и закончилось наше повествование, но было бы просто бесчеловечно перед зрителем не рассказать о том, что случилось с героями в дальнейшем…

Поскольку создатели фильма не знают, что с ними стало, а очевидцев, как вы понимаете, не сохранилось, у нас нет иного выхода, как предоставить слово самим героям».

Лица героев появляются перед нами, сменяя друг друга, а сзади, за ними, видится полк, покидающий город, полевая дорога, по которой рысью скачут всадники.

Н а с т я (говорит в микрофон). Я вышла замуж за Плетнева, оставила сцену. Когда муж подал в отставку, мы поселились в Плетневке, маленьком имении, доставшемся Алексею по наследству. У нас – трое детей. Девочка и два мальчика. Старшего назвали Афанасием в честь папеньки…

П о л к о в н и к П о к р о в с к и й (в микрофон). Служил честно. Пулям не кланялся. Начальству тоже. Поэтому в генералы не вышел. Зато сделал истинную карьеру для военного: в Крымскую кампанию пал в бою за Отечество…

П л е т н е в. За нападение на жандармов был сослан на Кавказ. Воевал. Дважды ранен. В деревне с тоски начал читать. Оказалось – увлекательное занятие. Путешествовал по заграницам… В Италии попал в заваруху. Примкнул к гарибальдийцам… В схватке погиб. Итальянцы меня уважали, похоронили около Рима с большими почестями.

М е р з л я е в. Вся эта малоприятная история получила в Петербурге огласку. Было высказано даже высочайшее недовольство… А дальше… как-то сама собой из моей старинной дворянской фамилии Мерзляев вдруг исчезла буква «л»… Так что я сам и потомки мои стали именоваться в народе «Мерзя… я…» (Всплакнул.) Увольте, не могу произнести!

А р т ю х о в (глядя в объектив). После того как уволился из агентов, кем я только не был… Приказчиком, лакеем… Купил игорный дом, разбогател. Но как-то в стужу… и выпил-то немного… а вот уснул возле дверей собственного дома и замерз… Нет, ребята, народ верно говорит: пить вредно…

Ч е р н а я к о ш к а. После того как я перебежала дорогу полку, за мной в городе организовали форменную охоту. В меня даже стреляли! Можно подумать, что все неприятности в жизни происходят из-за нас… Какое суеверие! Темнота.

В клубах дорожной пыли уже была едва различима колонна всадников, а за нею на автомобиле уезжала киногруппа, снимающая

»

Помогла статья? Оцените её
1 Star2 Stars3 Stars4 Stars5 Stars
Загрузка...
Добавить комментарий

Adblock detector